Свистящий кашель затряс Егора, лицо покоробилось, кровью плюнул на притоптанную траву.
— Мы с тобой еще поговорим! Встретимся!.. Пошли, батя.
— Ступай, догоню.
Василий Капитонович настойчиво постучал скрюченным пальцем по капоту, пригрозил, злобно сверкая глазами из-под козырька картуза:
— Мой совет тебе, парень, уезжай подобру-поздорову из деревни, пока до греха не дошло.
— Забываешься, Василий Капитонович, миновало то время, когда такие, как ты, действовали из-за угла, — вспомнив отца, напрямик ответил Иван.
Видно было, как неожиданность этих слов встряхнула Коршунова, глаза начали настороженно расширяться, скулы закаменели, а палец, барабанивший по капоту, безвольно пополз вниз. Но он тотчас сумел взять себя в руки, процедил сквозь зубы:
— Намекаешь? А хошь, за облыжные наговоры я на тебя в суд передам?
— Не передашь, — уверенно сказал Иван, включая скорость. — Ну-ка, посторонись!
— Сукин сын!
Василия Капитоновича будто бы отмахнуло в сторону выхлопными газами: снова грозил вслед пальцем, беззвучно мял губами проклятия. Отстал и Егор, по-стариковски ссутулившийся, сосредоточенный в себе, даже глаз не поднял.
Должно быть, бабье лето припасло один денек специально для Серегиных проводов в армию. С утра туман белым половодьем поднялся из Песомы, затопил деревню, так что из окон видны были только соседние дома, но долго не удержался, тронулся еще выше, растаял, оставив на крышах и изгородях седой росяной налет. Под ясным, но скупым на тепло солнцем смирно пригрелась земля, ко всему готовая, все сделавшая, что можно было успеть за короткое северное лето. Даже вороны, беспокойно летавшие в ненастье над гумнами, примолкли, чинно рассевшись по коньку на избе Павла Евсеночкина.
Повестка из военкомата не была неожиданностью и никого не испугала: на службу призывали, не на войну. Накануне протопили баню. Мать до свету испекла пирог-подорожник, теперь он лежал в котомке вместе с ложкой, кружкой и полотенцем. Отец тоже все утро стучал своей деревяшкой, побрился, надел, как в праздник, белую рубашку. Лицо его казалось слегка взволнованным. Подал Сереге насыпанный по завязку кисет:
— Мало ли куда повезут, на всю дорогу хватит. В чужой стороне нет милее, как покурить домашнего табаку. После мы тебе посылку соберем.
— И носки с варежками вязаные пошлем, — добавила мать. — А то эту одежу все равно отберут.
Верушка лезла на руки, как маленькая, любопытно задрав носик, спрашивала:
— Ты солдатом будешь?
— Солдатом, Верушка.
— Таким, как папа? И ружье тебе дадут?
— Не ружье, а винтовку, — поправил Ленька. Он поскучнел, уже сейчас поняв, что без брата ему придется покрепче впрягаться в разные дела.
— Границу будешь от немцев охранять?
— Ладно, дочка, погоди задавать вопросы, он в письме нам про все напишет. — Отец звякнул своей стопкой о Серегину. — На посошок, как заведено! Счастливой тебе дороги и службы.
— Смотри, береги себя, — прижимая к глазам фартук, наказывала мать. — Одного дождались, другого провожаем.
Бабка все держала сухонькую ладошку ковшичком около уха, пытаясь расслышать, о чем говорят, но это не помогло, потому что в глазах ее не улавливалось никакой реакции. Со свойственным ей тактом она редко встревала в разговор.
Провожать Серегу пришла почти вся деревня, не было только Назаровых да Коршуновых. Мужики подходили к отолу, наспех выпивали. Две гармошки заливались наперебой. Кольку Сизова останавливали, чтобы не мешал Игнату. Он не унимался, еще приплясывал и выкрикивал, отчаянно мотая головой:
Уже закинув на плечи котомку, Серега тоже дробанул напоследок. Старый пиджак был тесноват ему, а кепка, наоборот, со стриженой головы соскальзывала.
Отец взял под руку Игната, и вслед за гармошкой потянулись на улицу родня и провожающие. Танька шла чуточку впереди, стеснялась подходить к Сереге. Она поступила работать на почту и заметно остепенилась в это лето, носила теперь ладный жакет синего сукна и хромовые сапожки. Письма будут приходить прямо ей в руки, минуя почтальона.
Возле кузницы старики и старухи остановились. У бабки Аграфены паралично затряслась губа, слезы набухли в размытых глазах.
— Прощай, Сережа. Храни тя господь! Не дождаться мне. Ведомо, када воротишься, буду в Ильинском вместе с дедушкой. Ты приди туда к нам.
И от этой бабкиной покорности, от неожиданной ее просьбы Сереге вдруг перехватило горло. Отец тоже не пошел дальше, крепко обнял и, сурово нахмурившись, подтолкнул в плечо:
— Ступай.
