— Четыре годика, говоришь, отбухал? Помнишь, как мы с тобой на сплав ходили? Поваландались с бревнами: зимой — в лесу, весной — на реке. Тебе рано пришлось в коренники впрягаться.
— Теперь-то как дела в колхозе? — поинтересовался Сергей.
— Не лучше прежнего, еще при Лопатине больше было порядку. Он на лесоучасток устроился. Председательствует после него Наталья Корепанова, баба и есть баба: шуму-крику много, толку мало. Бригадиром в Шумилине Егор Коршунов, тоже нервный, издерганный, сам знаешь, как в плену-то его усоборовали, да еще Настасья не дождалась.
— Наши писали, к Ивану она вернулась.
— Только пришлось им все же уходить из Шумилина, избу перевезли в Ильинское. У Ивана-то теперь двое ребят: Егоров парнишка да свой. Такая полупилась притча, что со стороны напереживаешься.
Карька неспешно перебирал мохнатыми ногами, черный ельник пилил и пилил зубцами вершин тускло-синее небо, звезды качались над просекой. Кутаясь в тулуп, Сергей охотно слушал разговорчивого старика, и представлялось ему, как ехали бы они вот так же вдвоем в кошевке с Катериной: то-то грешно было бы озябнуть.
Наконец выехали на шумилинское поле, показались приветливые деревенские огни. Был бы один, так бегом бы припустил с верхотинки. Тарантин догадливо подхлестнул мерина, снова разудало запел:
Кузница… Прогон… Заулок… Сергей стряхнул с плеч тулуп, на ходу выскочил против крыльца. За дверями взлаяла, как на чужого, Лапка. На стук вышла мать.
— Живей отпирай, а то заморозишь своего краснофлотца! — весело поторопил Тарантин.
— Сережа, милый мой, мы тебя уж который день ждем! Ой, боже, да в ботиночках-то! Поди, ноги околели? — забеспокоилась мать.
— Ничего, дядя Федя меня тулупом выручил.
Поднялись в избу. Первой подлетела Верушка, большеглазая, тоненькая, с жиденькими косичками, она вытянулась за эти годы, как парниковый стебелек. Отец, пританцовывая на деревянной ходуле, восхищенно хлопал Сергея по спине:
— Ну-ка покажись, сынок, покажись! Заждались мы тебя, долгой оказалась твоя служба.
Бабка Аграфена была плоха, не вставала с постели, Сергей зашел за переборку, где она лежала. Слезы крупно покатились по ее иссохшим, как земля от зноя, щекам, заговорила, удерживая Сергея за руку, будто бы своего исцелителя:
— Слава богу! Не думала, что повидаю тебя, — этта, совсем было помирать собралась…
На столе все было собрано, как раз ужинали. Сергей еще не успел как следует оглядеться, но сразу отметил, что изба стала будто меньше и полати низко — едва не задеваешь головой.
— Ты посмотри, Андрей Александрович, сын-то у тебя каков орел! За такого парня наливай до полному стакану — меньше нельзя! — подсказывал отцу Федор Тараитин.
Дружно выпили. После мороза водка огнем прошла внутрь, и во всем теле стало быстро разрастаться тепло.
— Как хорошо, все-то вместе собрались, — сказала мать, — Лени только нет.
— Он хотел сбежать с уроков, да я не позволил, — ответил Сергей. — Завтра придет.
Размахивая руками, Тарантин толковал отцу:
— С этим льном еще будет канители, ведь цельная Феклина рига его — повозишь. Нет бы договориться с мэтээсом, чтобы дали трактор с санями, дак наша Наталья боится связываться, дескать, много платить им надо. Лучше заплатить, да без нервотрепки. Этта, Егор хотел послать на льнозавод Лизавету Ступиеву, ругался, стращал, что снимет пять трудодней, а она ему грит: снимай хоть все — не велик убыток. Не поехала — и шабаш! Я спорить не стал, съездил, потому что у меня сознательности больше…
Возбуждение быстро сменилось у старика сонливостью, как курица, закатывал под веки глаза, и голова начала клониться набок. Варвара Яковлевна, мать Сергея, повела его к саням, чтобы отвезти домой и распрячь Карьку.
— Ну вот, Сережа, службу справил, теперь надо думать, как жить дальше, — сказал отец. — В кузнице тебе делать нечего, работы год от году меньше, один управляюсь.
— Дядя Федя порасскавывал мне, говорит, бегут из колхоза.
— А что поделаешь? Смотри, ребят и девок никого не осталось: Витька Морошкин закончил институт, Колька Сизов в армии, Зойка Назарова на маслозаводе молоко принимает, Танька Корепанова — на почте, которые помоложе, в десятилетку пошли, как Ленька наш.
— Игнат Огурцов все же ушел в леспромхоз?
— Ушел. Нюрка у него здесь держит хозяйство, а он деньги зарабатывает. Лопатин тоже, как сняли с председателей, подался следом за ним в Новоселки. Иван Назаров перевез дом в Ильинское. Ужо пройдешь по деревне, поглядишь, сколько построек на дрова сломали: все сельские покупают — больница, школа, сельпо. В общем, такая картина складывается, что, пока есть возможность, не лезь в наш хомут. Как говорится, за нуждой в люди не ходим — своей хватает. — Андрей Александрович озабоченно помял подбородок. — Может, в город тебе двинуть? Только родни у нас там нет, чтобы зацепиться. И по дому, конечно, соскучал, тогда попробуй здесь подыскать работу.
— В моем распоряжении целый месяц, где-нибудь брошу якорь.
