После посевной и навозницы наступил краткий отдых: ждали, когда приспеет сенокос, ждали запропастившихся дождей, чтобы подогнались сникнувшие травы. Тучи, как на грех, обходили здешние места, солнцу была воля, подолгу стояло оно в полуденной высоте, раскаляя до белизны небо. Едва хватало на поливку воды в колодцах, повяла капустная и брюквенная рассада, источенная блошкой; картошка едва проклюнулась, а луковое перо начала бить желтизна. Заречные дали потускнели, их заволокло мглой, как после лесных пожаров, смолкли кукушки, лист на березах боялся пошелохнуться. Даже комарье не вынесло такой жары — куда-то подевалось.
Дождь подкрался ночью, словно стыдясь за столь длительную задержку, тихим шелестом опустился на крыши и пошел ровно, как бы приберегая силу, и весь день не убывал и не нарастал, споро сеялся на истомленную землю. Этого казалось мало, дескать, надо бы ливня, но, когда заненастило на несколько дней кряду, когда вспухла и помутнела река и воздух от избытка влаги превратился в сплошную липкую морось, взяло обратное беспокойство: где пропало солнце? Рассветы вставали меркотные, после коротких передышек дождь возобновлялся, прибавляя досужества людям.
В какой-то благословенный час проглянуло весенним оком небо, очнулся обнадежливый ветерок, серая хмарь начала подтаивать, а голубизна приплескивала все шире. Но солнца в этот день не дождались, лишь наутро оно одолело глухой туман, и земля воскресла. Густой зеленью налились промытые леса, шелковисто взошел лен, а главное — как на дрожжах поднялись травы. Дни устоялись теплые, парные, только теперь лето сказалось в своей полной степенной силе.
Как и предполагалось, шумилинцы с неделю ходили на ильинскую ферму силосовать клевер. Сергей подвозил его из-под косилки. Потом сенокос перекочевал в свои поля и песомские луга, огласившиеся хлопотливой галдецой, звоном кос, скрипом телег. Сено пихали в сараи, но каждый день и за гумнами, и по берегам реки вырастали новые копны, и всюду непоборимо властвовал запах сена, споривший даже с машинным запахом.
В это лето Охапкин почти перестал ездить в тарантасе, использовал грузовик как персональную машину. Сегодня тоже завалился после обеда в кабину, велел подъехать к лавке, подав Сергею деньги на водку, то ли свои, то ли казенные. Изрядно отоварились.
После этого подрулили к пасеке. Кобель Цыган даже не взлаял на Охапкина как на давнего знакомого. Из сторожки вышел навстречу подслеповатый старичок с клюквенным носом, Филимон Шашкин, по-деревенски — Филя. Услышав звон посуды под ногами Охапкина, оживился:
— Иван Иванович, доброе здоровьице! Сергей Андреевич… Заходите, милости просим!
— Торопимся. Приготовил, о чем я говорил?
— Сию секунду! Все поспеется, долго ли вам пальнуть на машине!
Филя затрусил к амбару, где выкачивал и хранил мед, принес трехлитровый бидончик. Охапкина упрашивать не пришлось, он и сам любил Филину сторожку как некую заповедную зону, убежище от посторонних глаз. Укромное местечко, и выпить, и поговорить можно хоть в жару, хоть в дождь, благо крыша над головой. Внутри тесно, но стол да лавки помещаются — чего еще надо? Даже ходики домовито стукают.
Филя побултыхал в ведре с водой липкие медянистые стаканы, Охапкин разлил бутылку, одним глотком управившись со своей долей, спросил для порядка:
— Много ли во вторую качку взял, Филимон Арсеньевич?
— Как сказать? В однех ульях подходяче работают, в других — сухи рамки. Их ведь и так, не вскрывая, определишь: в котором нету шуму, в том ослабла семья, и меду все лето не жди. Однако бачок взял, на нашу нужду хватит, отцы мои, — почесывая сивый волос в ухе, мудрил Филя. — Значитца, на покос едете, шумилинских баб угощать?
— У них своей-то пасеки не бывало — попотчуем.
— Толковое дело! Вы — народ здоровый, бабы вас нонче любят, а с медом-то и того подходнее. — В потаенных глазках Фили вспыхнули плутоватые огоньки. — А что? Мне бы ваши годы, едрена луковица, я бы не усидел тутотка, тоже поехал бы.
— Мы тебя и сейчас можем взять для счету, — пошутил Охапкин.
— Не, не гожусь, отцы мои, разве что языком побалаболить. Вон какие гренадеры имеются] — одобрительно подтолкнул Сергея локтем.
Разговор пошел веселый, на самую что ни на есть ходовую тему. Отвлекаясь от него, Сергей смотрел в окошко на пасеку, над которой мельтешили пчелы. Всего десять ульев, колхозники меду и не пробовали, правду сказать, думать-то о нем забыли, считают эту затею прихотью Охапкина. Была пасека, да захирела, убывает год от году, и не красноносому Филе ее удержать, ему в пору свою выгоду соблюсти, потрафлять шефу. Иной раз, возвеличивая свою сторожку, он называет ее председателевой дачей.
Вышел провожать, услужливо потоптался около машины, дергая за козырек захватанную кепку. Что-то бормотал в напутствие, но уже нельзя было расслышать за гулом мотора…
