Охапкин свистяще хихикнул, довольный тем, что имеет возможность так благоденствовать, его заплывшие глазки совсем спрятались в узких щелках. Бумаги сунул обратно в стол, не утруждая себя лишними уговорами.
Снова заходил по кабинету, разгоняя широченными галифе дым. Уже с некоторым раздражением добавил:
— Да чего тут долго кумекать, голова! Выгодную работенку предлагаю: давай, так или эдак.
Шестьсот пятьдесят рублей — не кот начихал, в деревне можно жить и с таким заработком. А главное — машина, не драндулет какой-нибудь. Просто предложение оказалось для Сергея неожиданным, и, что греха таить, все же сдерживало предубежденное отношение к колхозу, поэтому он и мешкал, разглядывая мириады пылинок, серебрившихся в снопе солнечного света, падавшего из окна. Наконец, решительно макнул перо в чернильницу…
— Ну, и вся недолга! — удовлетворенно сказал Охапкин, прочитав заявление.
— Когда ехать получать машину?
— Через недельку. Я поговорю с директором МТС, чтобы отпустил с тобой Ивана Назарова в Горький: он там бывал, знает, как это делается.
— Спасибо, Иван Иванович.
— Благодарить после будешь. Пригонишь машину сюда под окна — вспрыснем, так сказать. Аха-ха-ха! — довольно захохотал. — Бывай здоров.
Вышел Сергей на улицу, зажмурился, ослепленный солнцем. Несколько минут постоял, сбитый с толку тем, что все так быстро устроилось, и, не разобравшись, правильно или нет поступил, зашагал к дому.
Отыграла паводком резвая Песома, пронесла сплавленный лес в низовье: к большим рекам, к строящимся городам. Вбираясь в межень, высветлилось ее течение, и вслед за убывающей водой снялось с места крикливо-матерное воинство сплавщиков, шумной ватагой покатилось под гору, вооруженное баграми на длинных древках. Уходили с похабными частушками лад гармонь, наверное, хотели напоследок досадить деревне, строгим старухам и старикам.
Сплавщики занимали избу Игната Огурцова с позволения сельсовета, купившего ее на дрова. Игнат окончательно выстроился в Новоселках, семью туда забрал, перестав жить на два дома. Деревня лишилась покоя от нежданных постояльцев: иной раз до полуночи булгачились, терзали свою походную гармошку, горланя песни.
И странное дело, уж видно, отпетый народ, а девки — Люська Ступнева с Зойкой Назаровой — не сторонятся, идут на приманку гармони, пляшут, танцуют, вздымая пыль под березами у бригадирского звонка. Люська — эта безнадежно засиделась в девках, за тридцать перевалило. Может быть, слишком бойкая да неприглядную мужицкую работенку справляет на тракторе — в том беда? Скорей в женихах загвоздка, потому что после войны перевелись они, разве что вот такие временные гастролеры нагрянут. Зойка моложе, но и ей пришли сроки поторапливаться замуж — не до разборчивости. В общем, захороводились последние шумилинские невесты с какой-то отчаянной решимостью. Родители ночами не спали, старухи осуждающе вздыхали, забыв свои молодые весны, забыв, как май кружит головы.
Бедовый месяц! И люди, и сама природа словно опьянены первым теплом пролетья, не знающим устали солнцем. Простор ему в огромном, будто раздвинувшемся, небе, сияет не надоедливо, весело; дни тянутся нескончаемые, сойдясь почти впритык друг с другом. Какая сила сказывается в эту пору в земле! Не только на угреве около Портомоев, а всюду прет трава, взрываясь золотистыми бутонами купальниц. Как-то сразу, чуть ли не на глазах, взялись прозрачной зеленью березняки, выделяющиеся в боровой стороне светлыми пятнами. В приречных кустах гомонливо обживались птицы, далече разнеслось долгожданное, как бы освобождающее душу «ку-ку», и черемуха уже всплеснулась белым прибоем по берегам Песомы.
Разве усидишь дома? Да еще гармонь зазывает. Так повелось в Игнатовом беспечальном доме: то сам наяривал на хромке, нынче надоевшие постояльцы явились с музыкой. Едва избавились от такого наказания, все дни сидели взаперти, не чувствуя себя хозяевами в своей деревне.
В последний день и вовсе дело дошло до скандала со сплавщиками. С утра по деревне разнесся скрежет выдираемых гвоздей и треск досок — начали ломать Игнатову избу, в которой сами квартировали. Старики и старухи со; вздохами и озабоченностью следили за их спорой разрушительной работой, как будто не люди, а антихристы явились, чтобы разделаться со всеми постройками подряд. Эк, принялись крушить, терзать баграми! Точно перья пойманной птицы из-под когтей ястреба, полетела в разные стороны дранка с крыши.
Под напором лихой силы карточными домиками повалились стропила.
Никита Парамонович Соборнов — совесть деревни и ее патриарх — подступил было за объяснениями. Его не хотели слушать, один проворный даже отстранил легонечко рукой:
— Куда прешь, дед? Осади, пока не придавили.
— Я спрашиваю, по какому праву?
— По какому надо. Ступай, не мельтеши!
— Ты на меня не машись! — возвысил голос старик. — Ишь, взяли волю! Строить вас не было, а ломать поспели. Дом-то еще без большого изъяну…
— Ну, сельсовет попросил нас. Сельсовет! Понятно? — отвечал сплавщик.
