Старик побежденно примолк. Ведь и знал, что дом куплен сельсоветом, а нестерпимо обидно было видеть, как посторонние люди зорят его. Не на дрова — на многие годы житья годился еще он. Никита Парамонович был старше, на его веку ставили каждую нынешнюю постройку в деревне, и мог ли он тогда думать, что на его же веку их одну за другой начнут убирать как что-то лишнее. Строили, надрывались с деревами — ан, прахом пошло, в печку. Как это понять? Игнахе и тому не нужно родителево гнездо, а уж об этих залетных что и говорить: на чужое-то легко рука подымается. Вон как орудуют, словно к тому только и способны, чтобы ломать.
Содрогнув землю, ухнуло первое бревно, сорвавшееся со сруба, второе хрястнулось на палисадник; с чердака посыпалась пыль. Цыганистый парень в красной майке, с отливающими потом краплеными татуировкой плечами, стоя наверху, как на крепостной стене, продолжал задирчиво подтрунивать:
— Полезай, дед, сюда, помогай, коли делать нечего. Сколько тебе годов-то? Поди вторую сотню почал? Да он, наверно, глухой пенек.
— Я вот взгрею падогом промеж лопаток, нечистая твоя сила! — потряс старик палкой.
— Слышит старый хрен! Ха-ха! — взвеселился парень.
И остальные заржали сатанинским хохотом. Кидались сверху насмешками:
— Лежал бы себе на печке, чем доглядывать, — не ревизор.
— Можа, ему ндравится наша работа? Можа, подрядить пришел на свою избу?
— Это с коих пор позволено над стариками охальничать? — вопросил Соборнов.
— Нам все позволено!
Они продолжали потешаться. Еще рьяней, словно озорничая и похваляясь своей удалью, цепляли баграми бревна. Старик молча, с печальным укором смотрел на них. Обутый в валенки-обрезки, стоял он застыло, опершись на палку, только белая патриаршья борода шевелилась на ветерке.
От выкриков сплавщиков отстранился, пропуская их мимо себя. Но не уходил: вернулась к нему прерванная дума и не отпускала. Говорят, сила есть — ума не надо, да ведь сила без ума — дурная сила. Эти парни не то что крышу, целиком избу пихнут под гору. Им все позволено! Да если станут жить по такой дьявольской заповеди, разнесут все в пух и прах и землю-то исковеркают. Как ее оставлять-то им? Свои вовсе отказались от земли, бросили ее, вот чужие артели и бродят по реке, валят матерую сосну в бору, с грехом пополам убирают урожай. Ничто им не дорого, ничто не свято. Как же будет дальше? Куда дело клонится? Спрашивал себя и боялся заглядывать вперед, и ему ли было заглядывать, если потерял счет собственным годам, если, по всему видно, не своего веку занял. Не то, что сверстники, кто и моложе-то был, все отошли, одного его бог забыл за какую-то провинность, а может быть, оставил затем, чтобы он мог после рассказать своим односельчанам там, что делалось без них в Шумилине. Ждут они его, давно, поди, ждут, а он все задерживается. Признаться, и здешних шумилинцев покидать не хочется, будто без него они могут натворить чего-то неладного.
Между тем бревна ударялись все глуше, сруб избы оседал на глазах, из него вырастала оголившаяся белая печь. Она держалась дольше всего, но и ее не пощадили, опрокинули разом, так что грохот развалившихся кирпичей потряс деревню, и долго пучилось над одворьем бурое облако пыли. Отряхиваясь, поправляя кепки, как после побоища, сплавщики удовлетворенно смотрели на свои подвиги — управились, раскатали по бревнышку.
Тотчас отправили нарочного за уговорными деньгами и в магазин, остальные варили уху, разложив теплинку прямо в деревне. Бабы под водительством Натальи Корепановой всем миром взнялись на сплавщиков. На подмогу подоспел из кузницы Андрей Карпухин, недолго думая, поднял из колодца бадью воды, хлестнул ее в костер.
— Вы что, пожару натворить вздумали?
— Расположились тутотка, как дома. Мало им места на реке.
— Проваливайте отсюдова!
Гармонист назло распахнул хромку на весь дых, другой, раскосый, с приплюснутым носом, пропел:
Придерживая рукой кепку, торчавшую козырьком кверху, прошелся вприпляску перед бабами.
— Прекратить! — Старик Соборнов гневно ткнул падогом, как посохом, в землю. — Прочь из деревни, зимогоры эдакие!
— Ладно, пошли, ребята, — сказал то ли старшой, то ли самый сознательный.
Нехотя, один за другим вскинули тощие сидоры и багры на плечи, всей артелью с озорством гаркнули походные частушки: долго всполошенно металось в бору эхо, взвизгивала, удаляясь, гармонь.
Шумилинцы стояли возле разоренной избы Огурцовых, как на пожарище. Было жилье — стали дрова. Еще одна брешь засквозила среди поставленных когда-то тесно изб; многие уже недосчитывались. Вольней гулял между ними ветер, оглядней становились поля и заречный бор. Постройки убывали исподволь, не вызывая беспокойства, и, может быть, только сейчас все почувствовали тревогу за будущность деревни, но никто не обмолвился об этом, собираясь жить здесь долго, всегда.
Старик Соборнов молчал. Он-то своим вековым чутьем предвидел конец Шумилина.
