Потом Степка отогревался на горячем песке. И опять мало говорили, больше чувствовали, им достаточно было того, что они находились рядом друг с другом. Низко над водой пролетел с хлопотливым писком куличок-песочник, возмущенный тем, что люди облюбовали его владения. Это он испещрил крестиками всю мокрую закрайку запеска. В бору неутомимо долго — для молодых — куковала кукушка, и была в этом бесхитростном «ку-ку» какая-то вещая тайна, томившая душу неизреченным предсказанием.
Верка брала в горсть текучий песок, забавляясь, медленно сыпала его на спину Степке.
— Ты куда после школы поедешь?
— В медицинский буду поступать, обязательно врачом стану, — убежденно сказала Верка. — А ты?
— В Ленинград. Тетка у меня там. — Степка зашевелился и разрушил песчаный курган, выросший на его покрасневшей спине.
Вот и еще двое забредили городом. Им-то проще — и справку из колхоза обязаны дать, и паспорт, потому что имеют право учиться дальше.
С берегов натекал черемуховый дурман. Высокие, табунистые, как белые овцы, брели по теплому небу облачка, не было ни малейшего намека на грозу, но вдруг раскатисто громыхнуло где-то за сосновой гривой, еще шаловливо, по-весеннему.
— Говорят, при первой грозе можно загадывать желания, и они исполнятся, — сказала Верка и, помолчав, спросила: — Загадал? Я тоже.
Не допытываясь о загаданном, они чувствовали, что желания их очень схожи, и, казалось, нет для них ничего неисполнимого.
Еще несколько раз весело, словно вприскочку, прокатывался гром. Примолкла кукушка. Солнце потянулось к земле, песок начал остывать. Движение воды в Лопатихе как бы сгустилось, замедлилось.
Степка больше не купался. Обратно шли пешком, взявшись с двух сторон за руль велосипеда. На душе у Верки было радостно и смятенно при одной мысли, что впереди целое лето такой вольницы…
В эту ночь Верке долго не спалось. Почему-то ей казалось тесно в горнице, томила тишина. Накинув прямо на сорочку фуфайку, осторожно приоткрыла ворота повети и села на бревенчатый накат съезда. Ночь была светлая, заря не гасла, только прилегла рыжей лисицей над лесом; хорошо различались ближние избы, а черные силуэты дальних словно тушью были выведены на бледно-лимонном, беззвездном краю неба. С тяжелым гудом пролетали майские жуки: стукни палкой по березе — градом посыплются. Вместе с запахом черемухи белыми призраками надвигался от реки туман, и вся деревня с ее немногими жителями представлялась как бы очарованной какой-то волшебной силой, лишь ей, Верке, удалось избежать тех чар, и потому она все видит, все слышит.
Из-за двора вышла соловая кобыла Марта, пофыркала на комаров и снова потянулась к молодой траве. Верка обрадовалась ей — еще одна душа не спит, — сбежала по съезду, принялась гладить шею и морду лошади, даже прижалась щекой к ее бархатной губе — такой неизъяснимой нежностью полнилось сердце.
Настудила в траве босые ноги и долго не могла согреть их, вернувшись в постель. Уже когда побрезжило утро, к ней пришел сон, теплый и мягкий, как лошадиные губы.
Придя с работы, Татьяна принесла Сергею письмо: и сама она не могла понять, от кого бы оно могло быть, и Сергей недоуменно вертел в руках конверт, на котором обратный адрес обозначал Барнаульскую область. Фамилия была написана размашистой, замысловатой росписью. Вскрыл конверт, и только тогда все объяснилось: Колька Сизов слал привет уже не из Москвы, а с далекого Алтая! Он сообщал с хвастовством, едва ли не с сознанием собственного геройства:
