— Та-а, трошки! — встрепенулся гость. — Вагона два… Вам не в убыток, и нам не корысть.
— М-да… Это ведь не калач, за пазуху не сунешь, — с недомолвками отвечал Охапкин. — Много ли у нас строевого лесу — весь отмежеван в госфонд.
— Не беспокойся, Иван Иванович, усе будет у порядке. Гроши — скилько спросишь, без обиды. Хлопцы при-идуть зо своими машинами, ты кажи, где рубить… Та, я забыв про свой документ! — вспомнил Пилипенко и достал из саквояжа командировочное удостоверение, умышленно положенное туда. — Тут усе обозначено: як мени кличут, який колхоз, и подпись нашего председателя Буханько за печатью.
Крутоплечие бутыли, мерцавшие, как лед, в расчетливо приоткрытом саквояже, невольно притягивали взгляд Охапкина, державшего в толстых пальцах удостоверение. Где же устоять перед таким искушением, тут без лишних слов все понятно, все натурально, красноречиво. Охапкин потревоженно крякнул, в нем уже началась борьба порочной склонности и рассудка. На некоторое время выручили заходившие по разным надобностям люди: счетовод с бумагами, бригадирка насчет мешков — не во что затаривать хлеб, телятница, не первый раз просившая себе подмену.
Как только выдался момент, Пилипенко, успевший отметить благоприятное воздействие, произведенное на собеседника содержимым саквояжа, прищелкнул по нему пальцем и предложил без обиняков:
— Добре было бы, Иван Иванович, побачить у другом мисте, з чаркой, без спешки — здесь дюже мешают. Можно или не можно?
Охапкин, потирая висок, смотрел в окно, как будто решал мучительно важный вопрос. Ответил вроде бы даже с неохотой:
— Можно чуток… Только время-то неудобное. У вас уж небось кончили уборочную?
— Та нет, если бы тилько зерно, а то и подсолнух, и буряки.
— Машину вот отпустил. Ну, шут с ней, пешочком дойдем…
Через пятнадцать минут они сидели в гостеприимной сторожке Фили. Пилипенко по-хозяйски пластал ножом шпиг, предусмотрительно бросил кусок и кобелю Цыгану, встретившему его недружелюбным рыком. Сам Филя с услужливой готовностью суетился около стола, заговаривал с тороватым гостем:
— Прежде штофом назывались экие-то бутылки. Самогонка?
— Горилка.
— Всамделе горит?
— Як спирт. Во! — Пилипенко плеснул на стол и чиркнул сразу две спички — взялось голубым блуждающим пламенем.
— Это закуривать опасно — внутре может вспыхнуть. Хе-хе! — взвеселился Филя.
Попробовали. Охапкин удовлетворенно крякнул. Подслеповатые глазки Фили сначала заслезились, потом ожили, вроде бы даже прибавились. Похвалил:
— Хороша душегрейка! У нас это заведение стало переводиться. А вы, дорогой товарищ, извиняюсь, из хохлов будете?
— С Украины, — поправил Пилипенко.
— Так, так… понятно.
— Лес покупает для колхоза, — пояснил Охапкин.
— Понятно, понятно… А своего-то, значитца, нет?
— Нема, степь.
— Худо. Пусто, голо без лесу-то. Из чего же избу построить?
— Мазанки у нас глиняные.
— Это все равно что шалаш, — не одобрил Филя.
— Та нет, справные хаты, що зря хаять.
Повторили. Охапкин аппетитно нажимал на сало, хмель не вдруг пробирал его, но лицо запылало. Пилипенко прямо деревянной ложкой удил мед, вдруг ему пришла в голову идея.
— Вот мы що щас зробим!
С расторопностью поднаторевшего командированного вынес на улицу самоварчик, бывший в употреблении у пасечника, выплеснул остатки воды, а затем залил в него обе бутылки. Охапкин с Филей восхищенно наблюдали за его колдовством.
— Це — чай! Усе замаскировано.
— Христофорович, ты мне нравишься! — признался Охапкин, придавив своей тяжелой рукой плечо Пилипенки.
— Ловко! Открыл крантик — потекло, ну, чисто хлебная слеза! — прихваливал Филя. — Эх, отцы мои, какая слобода была бы нашему брату без бабьего надзору! Нервы в спокое, никто не вздернет. Вот приди я счас домой — произойдет большое смущение, моя Давыдовна почнет трещать, что мозжуха в огне. Вот, значитца, и укрываюсь здесь в сторожке, так приживусь за лето, что, верите, не хотца возвертыватца на постоянство в свою избу.
— Без жинки не можно, — философски изрек Пилипенко, с хрустом раскусив крупную коковку луку.
— А сам умотал от жинки-то, — уличил его Охапкин.
— Я ж у нашего председателя Буханько — правая рука, снабженец. Лес, кирпич, цемент — усе может добыть Пилипенко! — Он сделал широкий жест рукой, задев висевшую на стене ржавую берданку, засиженную мухами. — Стреляет, дид, эта пугалка или так, для музею?
— Цены нет этому ружью, и верно, место ему в музее, — без обиды ответил Филя. — Зверя, птицы из него положил несчетно. Иван Иванович знает, как я охотился, када помоложе был. Собак у меня приживалась целая свора, куда ни пойду — оне за мной. Бывало, споткнешься выпимши где-нибудь в снегу, считай, каюк, а оне, веришь — нет, облягут со всех сторон и согревают, не дают замерзнуть. Сколько разов так спал.
— Не врет, — с начальническим хамством подтвердил Охапкин.
Филя скоро сник, глаза его подернулись мутной пеленой, как у сонной курицы, сам он стал заметно оседать, клонить голову, пока клюквенный нос не окунулся в сивую, заляпанную медом, бороду.
Охапкин с гостем непоколебимо сидели друг против друга, это были достойные бражники.
