Недоволен сыном, считает записным неудачником и переживает за него. Сергей давно почувствовал это. Насчет Леньки, например, с самого начала полная ясность: заканчивает военное училище на всем казенном обеспечении, станет офицером. Учится и учится, бьет к одной цели, никуда не соступит с прямой и верной дороги, а у него, Сергея, какая-то бескомпасная судьба. Самому надоело мотаться из стороны в сторону, это холостяку, вроде Кольки Сизова, позволительна перелетная жизнь. Гнетет чувство вины перед всеми, вечером предстоит объяснение с матерью, женой, тещей; начнутся охи-ахи, подсказки, советы, хоть из дому беги.
Отец молчал, задумавшись над своим вопросом, Сергей не мешал ему. В воздухе горчило оборванным луковым пером. Выло еще тепло, но солнце на исходе лета заметно поистратилось: три дня не могло высушить отаву, скошенную по опушкам. Готовились к отлету сбившиеся в стаи скворцы, уже начали проступать в лесу ржавые пятна осинников, по всему горизонту залегла сквозная дымка, и взгляд невольно тянулся в те успокаивающие дали, где, казалось, кончались все человеческие невзгоды, как будто на земле могли быть такие обетованные места, где бы человек не страдал. Голос отца вернул Сергея к огороду, к луковой грядке, истыканной ходулей:
— Хочешь не хочешь, а, пожалуй, придется вторительно к ним проситься, — показал пальцем в сторону Новоселок.
— Были бы руки, работа найдется, — сказал Сергей и, давая понять, что разговор этот тяготит его, стал таскать лук.
Вдвоем скоро пошабашили грядку. Снова оставшись не у дел, Сергей ощутил себя лишним в родной деревне. У Назаровой риги тарахтела молотилка, доносило громкие голоса баб, старавшихся перекричать машинный гул, казалось, там очень дружно и весело, только его, здорового мужика, будто бы обокрали, отлучив от страдных забот. Заметил под горой у реки неподвижную фигуру Егора Коршунова, удившего рыбу, хотел подойти к нему, но передумал: не годится уподобляться инвалиду, которому всей-то радости отпущено — посидеть у текучей воды, поотвлечься, ослабить душу игрой поплавка. Целыми днями, как приговоренный, пропадает на реке, не хнычет, а видно, что дотлевает человек. Некоторых угнетает тишь какой-нибудь кроткой лесной речки, им подавай Волгу или море, на худой конец — озеро; иным же, наоборот, по душе почти безымянные водоемы, словно бы созданные для уединенного вдумчивого созерцания. Егор нашел последнюю отраду возле родимой Песомы.
Куда же деться? Куда пойти? Вот ведь как устроено: пока работаешь, думаешь, хоть бы денек отдохнуть, а как дадут отставку — обида, чувствуешь себя неприкаянно, будто уценили тебя по сравнению с другими, чувствуешь, что обошли тебя в самом главном, и отдых, выпавший по такому случаю, превращается в наказание.
Выручила сестренка, принесла от тещи Павлушку. Незаметно подошла, окликнув:
— Папка, ты чего стоишь, как завороженный? Смотри, какие мы сытые, толстощекие — манной каши наелись. — Потормошила, поприкидывала Павлушку. Личико его, обтянутое капором и шерстяной шапочкой, прояснилось, заегозил, протягивая ручонки не к отцу, а к дедушке. — Возьмите его, надоеду, как веретено стал. Тетя Наташа на молотилку ушла, я и баталюсь с ним. Такой атаман! Вцепится в щеку или в волосы — весь аж задрожит.
— Ругают тебя, Панька, пошто такой дерзкой? — оживился Андрей Александрович, точно солнышко проглянуло средь пасмурного дня. — Он больше всех дедушку любит. Верно? Потому что у дедушки усы, есть за что теребить. Ну-к, где оне, усы-то?
Павлушка покраснел от натуги, так что светлые бровки обозначились, что-то выкрикнул на своем недоступном языке, видимо, злился, не умея говорить.
— Чего это обозначает? А? Рано еще тебе разговаривать-то. Ко мне просишься? Не-е, не возьму, поди к батьке.
Сергей взял сына на руки, теплом обдало сердце, смывая с него все заботы-печали. Все лето некогда было понянчиться, и вот выпала такая досужливость. Крохотный человечек! Он еще не умеет ни ходить, ни говорить, он еще живет бессознательно, как, например, трава, и не знает, сколько в жизни бывает тревог, в его голубеньких глазенках мир отражается только доброй своей стороной.
— Отдохни, Веруха, а я погуляю с ним, — сказал Сергей.
Понес его на зады огорода, откуда виднее была река, где отрадней было сердцу.
— Видишь водичку внизу — это Песома играет. А вон дядя Егор сидит с удочкой. Подрастешь, мы с тобой тоже будем рыбачить, — толковал Сергей сыну, не смущаясь тем, что он не понимает его. — В той кузнице дедушка твой работает. Все мы через кузницу к железу привыкали, может быть, и ты привыкнешь. Нет, кузница — дело отжитое; учиться станешь, сам почуешь, к чему душа лежит. Учиться, брат, не ленись, сквитай за все, что батька твой недобрал, — заблаговременно наказал сыну.
