— Да-а, примолкла старушка, — без переживания, лишь из чувства согласия с отцом сказал Алексей.
— Надо попросить ее на дрова, — более откровенно добавил Сергей.
— Пускай стоит.
— А чего тебе, пап? Пенсию получаешь, не обязательно работать.
— Думаю, еще найдется мне делов в колхозе: сбрую починить, телегу отремонтировать, косы отбить — что понадобится, не откажусь, — утешал себя Андрей Александрович, но не очень в это верилось, все впереди представлялось ненадежным, что-то сдвинулось в нем с главной опоры. Прожигая грудь табачным дымом, он рассеянно смотрел на пестрые лесные дали, еще солнечные, но уже оцепеневшие в смутном ожидании холодов. Осень. Остро сверкает в ивняках Песома, осели улежавшиеся стога, словно обгорел конский щавель, и почему-то сторонится его белесая паутина, мерцающая по угору. Короткое бабье лето не столько согревает землю, сколько дарит какой-то возвышенной, щемящей печалью; именно в эту ясную пору мысли становятся трезвей, как будто им мешала страдная суета, а сейчас стали понятней истинная суть вещей и смысл жизни, и почему-то думается, что только тебе одному и открылось такое прозрение, от которого лишняя маета душе.
Андрей Александрович затянулся с прерывистым всхлипом и сказал как о чем-то самом заветном:
— Как пришел с фронта, не бывал в бору. Нету мне ходу за реку да и к реке тоже. Смотрю на всю эту благодать со своего плацдарма — близок локоток, а не укусишь.
— Пошли с нами плот колотить. А что? Мы тебя на руках обратно-то внесем, — пообещал Сергей.
— Нет уж, дорогие мои, видать, пасись коза на привязи. — Не хотелось ему отпускать от себя сыновей, да видел, порываются с места, и не стал неволить. — Я вам не компаньон, снаряжайтесь, коли надумали.
Он почувствовал себя отставшей от стаи птицей, когда одетый в спортивный костюм Алексей с пружинистой легкостью побежал вниз по тропе, а за ним солидной трусцой Сергей. И сердце ослабло, как при прощании, и сам себе казался маленьким, беспомощным: вот уж и старость насела на плечи. Пожили, помаялись. Да что бога гневить, не каждому он дал таких сыновей. Верушка — эта и совсем утешение родителям, всей школе ставят ее в пример как отличницу. Тоже упорхает из дому, такая пошла жизнь, что не удержишь возле себя. «Это уж мы, старые пеньки, будем на месте догнивать», — беспощадно подумал Андрей Александрович, с завистью глядя, как сыновья скатывают по запеску бревна, оставшиеся после сплава.
Он еще раз вошел в кузницу, потерянно потоптался вокруг наковальни, хотел снять подкову с порога, которую они с Сергеем выковали и прибили на счастье в первое послевоенное лето, — оставил, потому что счастье в кармане не унесешь, с ним надо родиться.
Пока крепили к плоту оказево, пока разжигали в нем смолье, небо с восходной стороны совсем потемнело, а за деревней без борьбы сникла, сплющилась под тяжестью осенней ночи недозрелая заря. Как только взялся огонь, так потерялись очертания не только берегового угора и лесного гребня, но и самых ближних ракитников, казалось, от всей вселенной остался лишь этот плот и огонь, освещавший ему путь в беспредельной тьме.
Алексей правил сзади шестом, Сергей стоял на носу с острогой, прикрывая для зоркости глаза ладонью. Было в их ночном поиске нечто фантастическое, точно и не рыбу они отыскивали, а неведомый подводный клад. Достаточно было взглянуть даже со стороны, как блуждает по реке этот странный, загадочный огонь, чтобы испытать какой-то языческий позыв. Может быть, он-то, а не столько сама рыбалка и манил их еще днем, когда сидели с отцом у кузницы? Ведь хочется же иногда вернуться к самым дальним своим истокам, к младенчеству души, когда она была проще, отзывчивей, и почему-то веришь, что произойдет ее очищение у этого тайного огня, и вся житейская смута отступит за его черту, как отступили и потерялись в ночи берега. Есть что-то колдовское в потрескивании смолья, в шипении упавших в воду углей. Плот движется по течению бесшумно, он будто бы вязнет в маслянисто-черной воде, только за шестом раздаются причмокивающие всплески.
Сначала обошли по кругу Шумилиху; напрасно Сергей всматривался в глубину — не прохватывал ее свет. Сигали побеспокоенные вертлявые плотвицы, но для остроги они были мелки.
Плот выносит на спокойный плес. Сергей добавляет в оказево дров, огонь вспыхивает ярче, так что на желтом песчаном дне видна каждая рыбешка.
— Левей возьми, левей! Кажется, она! — срывающимся на шепот голосом командует он брату и весь подбирается, подается вперед, того гляди сорвется в воду.
Алексею хочется перебежать туда, к нему, и своими глазами увидеть щуку, вышедшую жировать на мель, но обязанности распределены, он — кормовой, приходится налегать на шест.
— Есть! Прижал! Во шурует хвостом! — торжествующе вскрикивает Сергей. Он делает выдержку, чтобы щука устала, потом осторожно выводит ее на плот, и оба ахают от удивления.
— Ну и крокодил! Ловко ты!..
— Как раз в шею попал.
Щука еще шевелилась, тяжело завалившись между бревен, на черной ее спине играли отсветы огня.
— Вот это обрыбились!
