— Ладно, хватит на ее любоваться, суй в рюкзак.
И снова крадется по реке подвижный костер, бросая причудливые светотени на береговые кусты. Маячат на плоту две очень похожие фигуры, два брата Карпухины. Очень хорошо, надежно им друг с другом в этом добровольном ночном дозоре. Можно без помехи делу переброситься словцом.
— Вот здесь где-то мы наган утопили, — вспомнил Алексей. — Колька Сизов случайно купил его вместе с гармонью у Голубихи, да ты знаешь.
— Кто стрелял-то из вас?
— Я. Тоже, между прочим, в щуку. Наверно, уж соржавел, и помина нет.
— Дай папироску.
Все плотней сгущался туман, мешавший хуже темноты, он был настолько ощутим, что изморосно оседал на лица. Стали натыкаться на кусты и отмели, отдаваясь воле течения. Временами становилось опасно, под бревнами закипала быстрина; казалось, плот может сорваться с какого-то водопада, так бывает, когда идешь на ощупь в кромешной тьме и выставляешь вперед руку, ожидая, что вот-вот оступишься. Против Ефремова причалили, снесли на берег оказево вместе с горящим смольем и сели отдохнуть у костра. Алексей сушил подмоченную портянку.
— Давно мечталось посидеть вот так у ночной реки, на полной свободе, — сказал он.
— Знаю, сам служил.
— Что ни говори, а красота в деревне!
— Отдохнуть в отпуске — это одно, а ведь, кроме лета, бывает еще ненастье, слякоть, мороз, снежные заносы, и при всякой погоде надо работать, — по-своему рассудил Сергей.
— Да, конечно… — согласился Алексей, почувствовав личную вину перед братом, который из-за них с Веркой не получил образования, по старшинству взял на свои плечи самую тяжелую ношу. Им выпали разные пути, и пусть они будут встречаться редко, зато именно такие минуты, как сейчас у ночного костра, останутся самыми памятными.
Ни единого звука, земля потонула и заглохла в тумаке, только над огнем, кажется, пробилось небольшое чело, не понять, то ли не в него проглядывает, то ли просто чернеет дым. В двух шагах не видно реки, не слышно ее приплеска, но с детства впитавшийся в кровь крапивно-смородинный и еще какой-то особенный травяной запах выдает ее близость. Там, в городе, на асфальтовом плацу училища, замкнутом с трех сторон казарменным корпусом, часто блазнились эти речные туманы и запахи, задумчивые закаты, тихий до целомудренной застенчивости свет берез где-нибудь на угоре возле береговой тропинки. И разговоры с братом: неспешные, мечтательные. А сейчас Алексей наяву вдыхал эти запахи, согреваясь у костра, словно все тепло родимой земли было заключено в нем, и брат был рядом.
Алексей поприкидывал рукой рюкзак со щукой и сказал:
— Потрогай, насколько здорова! Могли бы еще что-нибудь загарпунить, если бы до Лопатихи доплыли.
— Хватит и этого на нашу долю. Пошастали, что ли, к дому? Оказево брось в кусты, при случае заберу потом.
Вышли на дорогу. По мере того как поднимались к полю, туман оседал, отставал от них, смутно угадывался перелесок, проклюнулся запоздалый огонек в чьем-то окне, в небе замигали звезды; было такое впечатление, что вышли из тумана, как из какого-то подводного мира, и теперь попали в свой, привычный. Алексею казалось, что он долго-долго отсутствовал в нем, не виделся с Аней, и надо было ждать еще до следующего вечера. Он нес в себе это нетерпеливое, как бы обновленное чувство, и казалось ему, что он никогда не наживет себе тех забот, которые не оставляли Сергея.
Еще только начало размывать небесную полынью над деревней, еще совсем мутный, затяжной рассвет вставал в запотевших окнах, а ее без всякого будильника точно кто толкнул — договаривались сбегать по грибы до работы. Да и так не дал бог сна: чуть стукнет в доме или мяукнет кот за дверями — она уж настороже.
Муж спал, высоко закинув подбородок и приоткрыв рот. Отстегнутая ходуля валялась на полу, она всегда высекала в сердце жалостливость, то же случилось и теперь, когда Варвара Яковлевна перешагнула через злополучную деревяшку. Как бы ни было тяжело ей, она считала, что мужу, пострадавшему на войне, вдвойне тяжелей, и старалась все успеть по хозяйству сама. Тихонько умылась, стараясь не бренчать рукомойником, причесала и замотала узелком на затылке поредевшие волосы и пошла доить корову. Каждое утро начиналось с этого. Ей казалось, что струйки молока очень громко вызванивают о подойник, потому что наверху в горнице спал Алексей, и она боялась разбудить его. Тоже собирался по грибы, да ведь она слышала, как он вернулся из Ильинского за полночь. Вот и выросли ее детки, а не убавляется материнское переживание, еще тревожней за них, за взрослых-то, бесконечные думы в голове. Слава богу, у Сергея-то в семье все благополучно, это главное. Рядом живет, у себя в деревне, а за него больше всех болит сердце, нет ему удачи в жизни. Как-то там Верушка в Абросимове? Последний год учится, тоже покинет дом, тогда уж совсем прижмет тоска, только и будут короткие радости, когда приедут в отпуск, как сейчас Алексей.
