— Это хорошо придумал, память будет, — одобрил Андрей Александрович, усаживаясь между сыновьями на порог кузницы и чувствуя словно бы историческую ответственность момента.
Глазок аппарата прицелился на них, заставил собранно подтянуться; Михаил нажал на кнопку, последовал затяжной, какой-то шелестящий щелчок: слишком быстро и, как казалось, ненадежно. На всякий случай повторили еще.
— Ты теперь кузницу захвати пошире, чтобы хоть на карточке-то сохранилась, — попросил Андрей Александрович.
Это был первый и последний снимок шумилинской кузницы, потому что и сама она, кажется, предчувствовала, что дни ее сочтены, стояла, смиренно нахохлившись: стены пообшарпаны дождями и ветрами, железная труба покосилась, почерневший тес крыши начал сползать. Послужила людям, повеселила округу чистым стальным звоном наковальни.
— Шабаш, ребята, в сторону сегодня работу! — с понятным вдохновением провозгласил Андрей Александрович. — Ступайте, я ведь долго проковыляю.
Но то ли сыновья сдерживали шаг, то ли сам он, бывалый солдат, не хотел отставать, слишком бойко припрыгивал — догнал их в заулке. Пусть посмотрят односельчане, какую гвардию он ведет!
А навстречу мчалась Верка. Возле ворот поджидала мать: ноги у ней ослабли от счастья, и глаза застилало, она не сводила их с Алексея. Он приближался, фигура его росла, и глазам становилось все больней и жарче от солнечного блеска на его офицерской амуниции. Ее сын, ее награда.
За завтраком отец был неразговорчив, какая-то тяжелая мысль владела им, и, казалось, не находил он способа освободиться от нее. Раньше всех отодвинулся по лавке от стола и сказал окончательно обдуманное:
— Вот что, ребята, кузницу пора закрывать. Хоть Леонидовна и пишет мне по-свойски трудодни, не отрабатываю я их, а иждивенцем у колхоза быть не хочу. Помогите сейчас принести кой-какой инструмент, авось дома пригодится.
Последний раз со старческим скрежетом открылась двустворчатая дверь кузницы, пахнуло резким запахом окалины, застойной позеленевшей воды в чане и кислотного припоя. Скоро здесь все возьмется ржавчиной, даже земляной пол, превратившийся за долгие годы в руду с высоким содержанием железа, а пока еще зеркально сверкала наковальня, посылая под крышу солнечный зайчик.
Стали отворачивать тиски, перебирать инструмент, откладывая годные зубила, напильники, сверла, бродки. Алексей рылся в железяках, сваленных в углу, искал оказево[7], потому что собирались лучить рыбу.
— Вот оно! Только погнулось, да поперечина одна отвалилась.
— Надо поправить, сейчас вздую огонь, — сказал Андрей Александрович, обрадовавшись возможности еще разок ударить по наковальне.
Сергей несколько раз качнул за веревку одышливо-сиплые мехи: загудело синее горновое пламя, волнами заходила по кузнице пыль, роившаяся на солнце. Недолог был прощальный звон наковальни, огласивший деревню. Приклепали новую поперечину и острогу покалили в огне, пообстукали от ржавчины.
Сыновья унесли инструмент. Андрей Александрович, сидя на ошиновочном станке, смотрел с улицы, как навсегда остывают, покрываясь налетом пепла, лиловые угли. Кузница казалась ему не то, чтобы разоренной, она напоминала тело, лишенное души. Будет стоять теперь как недолговечный памятник той доиндустриальной поре, когда в таких придорожных прокопченных хибарках рождалась русская рабочая сметка.
По мельнице, снесенной половодьем еще в войну, тушили всем миром, а кузница изжила себя исподволь и отошла в ненадобность как-то без сожаления, без боли: для всех, кроме него. Далеко ли ускачешь на одной-то ноге? Да и привык к ремеслу: десять лет, как вернулся с войны, торил одну дорожку от дому до кузницы. Не нужна стала, вон уж станок для ковки лошадей начала глушить крапива, потому что давненько в него не заводили лошадей. И не в одном только Шумилине, по всей Руси гаснут горновые огни сельских кузниц, оробели они перед машинным веком.
Посмотрел на старую ветлу, подивился ее живучести. Еще в войну первый раз ударила в нее молния, но только подсушила немного одну половину. Нынче ударило со всей яростью. Андрей Александрович как раз находился в кузнице, он даже выронил из рук кувалду и то ли отпрянул сам, то ли его отшвырнуло этим адовым огнем к верстаку: больно ударился поясницей и не сразу опамятовался. Выбрался за порог и ахнул: как будто исполинским топором размахнули надвое ветлу, одна половина устояла, а вторую отщепило и повалило на землю. И все же она продолжала жить, как-то добывая соки для зеленых еще своих ветвей, упрямо тянувшихся к солнцу.
Вернулись сыновья. Увидев топор в руках у Сергея, Андрей Александрович спросил:
— Куда наладились?
— Плот надо сколотить да смолья нарубить.
— Полноте-ка томиться ночью, лучше с удочками сходите на зорьку, — посоветовал он.
— Сейчас самое время с острогой — сентябрь, холодная вода.
— Ладно, покурите, до ночи еще далеко.
Сели около него на станок, напоминавший низкий колодезный сруб. Когда еще удастся посидеть с ними обоими? Подпирают со сторон молодыми плечами, дескать, не тужи, проживем, без твоей кузницы, хватит ей коптить небо.
