— Ждала, да не дождалась, нечего ее загораживать, коли не смогла соблюсти себя, — возразила Анфиса Григорьевна. — Последнее время на меня начала взъедаться. Мы уж с батькой и не останавливали: ступай, куда глаза глядят. И наплевать на нее, сам-от жив вернулся, и ладно.
Василий Капитонович свирепо глянул на жену, дескать, нечего ждать от бабы умных речей.
— Чуток бы пораньше тебе прийти.
— Не своя воля, в плену был.
— Жисть-то крепко помолола тебя в жерновах.
— Чудом живой остался: в скольких лагерях перебывал, в шахте тележки с углем возил. Был бы послабже здоровьем — каюк, слабых немцы убирали. — Кашель встряхнул Егора.
— Письмецо-то нельзя было переслать? — спросила Анфиса Григорьевна.
— Ну какое письмецо, если загнали, куда ворон костей не носил? — ответил за сына Василий Капитонович. — Хватит глаголить, чай, с дороги человек, голоден. Здесь соберем или на кухне?
— Подьте на кухню, я лягу. О-ой! Хошь бы мне-то встать на ноги.
Василий Капитонович достал грузди, холодную баранину, краюху хлеба, поставил на косник[6] бутылку с крепким домашним питьем, напоминавшим по цвету керосин.
— Ладно, сын, как бы дело ни было, со встречей! — сказал он, прихлопывая Егора по плечу. — Да закусывай, тебе после казенных харчей надо поправляться.
— Вы-то тут как жили?
— Тоже нечем похвастать: худое — охапками, хорошее — щепотью. Мельницу нынче весной снесло.
— Совсем?
— А целиком так и угнало до Портомоев. Лопатин отдал мне ее на дрова, лежит на берегу, разобранная по бревнышку, ужо посмотришь.
— Кто еще пришел с фронта?
— Андрей Карпухин да Игнат Огурцов. Считай, вся деревня осталась вдовая, — сообщил Василий Капитонович. — Да-а, поторопилась Настасья, сейчас бы жить да радоваться. Каюсь, старый дурак, надо было ее стреножить как следует. Сынишке твоему, Шурику, четвертый годок.
— Мой?
— А то чей? Днем прибежит сюда, увидишь.
Егор поморщился, как от головной боли, глаза налились тоской, отечность под ними набрякла, и видно было, хотелось ему заплакать, а слезы не шли: перегорело все у него внутри.
— Столько всего вытерпеть — и на тебе! — закашлялся, придавил кулаками край косника. — Овчарками травили, прикладами колошматили, как собаку…
Василий Капитонович слушал сына, и у самого сжималось сердце от жалости: что сделали, изверги, из здорового парня?! Как вымолоченный сноп, силы — с воробья, много ли выпил — опьянел. Вот какая довелась встреча: то ли радоваться, то ли горевать.
— Ваньке век не прощу! — скрипел зубами Егор.
— Нагадил тебе дружок. Батька такой же подлец был, ударил тогда меня под коленки своим колхозом, думал свалить, а сам вперед в землю пошел. Теперь этот отравляет жисть. — Василий Капитонович угрюмо сверлил глазами переборку.
Шаркая валенками, на кухню вошла Анфиса Григорьевна, присела возле сына.
— Наплюй, расстраиваться-то. Было бы здоровье, все уладится. У тебя внутри нехорошо сипит, надо молочка согреть — оно и смягчит.
— Мама, мне кажется, мы не виделись сто лет. Душой устал. Вот закрою глаза, и страшно делается, будто все еще там.
— Егор пытался подцепить груздь, вилка дробно стучала по краю тарелки. Василий Капитонович уставился неподвижным взглядом на желтый язычок лампового огня, рыхлое, как подтаявший наст, лицо, казалось, выражало бесстрастие. А его не отпускали думы, он еще не знал, что необходимо предпринять, чтобы вернуть семье прежнюю устроенность.
— Ладно, давай спать, утро вечера мудренее, — сказал он, тяжело распрямляясь.
— Егор, ложился бы на батькину кровать, — посоветовала Анфиса Григорьевна.
— Вшей насорю, мне на полу постелите. Баню завтра надо истопить.
— Истопим.
До утра Василий Капитонович бодрствовал в своей комнатке, отгороженной переборкой. Опустив ноги на прохладные половицы, тискал пальцами виски. Разные складывались мысли: то представлялось, как Настя с Шуриком вернутся в дом, то предполагал женить Егора другой раз, невесты найдутся.
Василий Капитонович подходил к окну, посматривал в глухую темноту, словно там, за вспотевшими стеклами, были скрыты все утешения от вопросов, мучивших его.
Егора всю ночь колотил кашель, спал беспокойно, бормотал, скрипел зубами.
От избы к избе полетел слух о возвращении Егора. Ошеломленная деревня ждала событий. Утром ворвалась к Насте запыхавшаяся Федулиха, опасливо озираясь на Ивана, оповестила точно о пожаре:
— Матонька моя, Егор пришел!
— Да ты что, Михайловна?!
Настя окаменело прислонилась к печке. Иван выпустил недомотанную портянку, кинул недоверчивый взгляд на старуху. Федулиха засуетилась, всплескивая руками:
— Вижу, всю ночь свет у Коршуновых. Меня самою сумление взяло, как проснулась, побежала к Кузьмовне, та и сообчила.
Захлопнулась дверь за Федулихой, осталась в избе обморочная тишина. Стук ходиков падал пудовой тяжестью. Настя подождала немного, приходя в себя, накинула платок и с какой-то безотчетностью, подчиняясь только чувству, вышла из дому. Она не собиралась оправдываться перед Егором, но хотела тотчас же увидеть его. Деревня затаенно следила за ней, сквозь стекла окон расплывчато проступали лица. Мелкий дождик-ситничек туманил улицу.
