Егор встретил на пороге крыльца. Приподнимая плечами наброшенную на плечи фуфайку, он с враждебной неподвижностью сутулился в открытых дверях. Настя едва не вскрикнула: перед ней стоял не тот Егор, каким она хранила его в памяти, а совсем другой, будто подменили. Рядом с ним, искалеченным войной, изможденным, ей стыдно стало за свою здоровую красоту.
— Здравствуй, — тихо вымолвила она.
Не шевельнул стиснутыми, бескровными губами, гневно накалились прожилки в глазах, и шрам на лбу вздулся красным рубцом. Страшная пытка. Лучше бы закричал, изругал, ударил. Он безмолвно закрыл дверь.
Будто придерживая себя, Настя прижала к груди кулаки, больно вдавив ногти в ладони. Не помнила, как шла обратно. Совершенно не раздумывая, не взвешивая, одним сердцем решила уйти из Шумилина, да и не могла она найти другого примирения со своей совестью. Неизбывный грех перед Егором, перед сыном, перед всеми людьми.
Когда одела Шурика и завязала в узел кое-какое барахло, Иван спросил:
— Уходишь?
— В Потрусово. Не могу здесь оставаться, Ваня.
Ему давно пора было на работу, а он сидел как прикованный к лавке. Долго и бережно подбирал в цигарку табак с ладони и вдруг рассыпал его, смял бумажку. Он еще не мог сразу разобраться во всем, осознать происшедшее.
Пусто стало в обжитой уже избе. Пусто стало в груди, словно выпустили из нее весь воздух, тоска сосала сердце. Невыносимо было находиться в этих немых стенах. Позабыв запереть дом, Иван пошел в Ильинское. За гумнами остановился, отыскал глазами на савинской дороге Настю и Шурика и, словно спохватившись, пустился напрямик через поскотину вслед за ними. Наверное, это было нелепо — он сам чувствовал, что разговор будет напрасным; не остановить, не повернуть ее в такой момент, но все прибавлял шаг, почти бежал. Догнал их в поле.
Заметив его, Настя испуганно замерла на месте, прижала к себе Шурика, будто ожидала чего-то ужасного.
— Настя, погоди! Нам надо решить, как же быть дальше? — сдерживая сбившееся дыхание, сказал Иван. — Ты должна ответить определенно: либо Егор, либо я. Тогда вернемся домой.
— Я же сказала, что не могу остаться в Шумилине. Тебе проще, а попробуй встать на мое место? Буду жить у тетки. Подумать только, как все получилось! Господи! — Слезы крупно покатились по ее щекам, закусила губы. — Не дадут нам с тобой житья Коршуновы.
— Не бойся, никому не позволю обидеть тебя. Только останься!
— Нет, нет! Я не хочу, чтобы из-за меня были неприятности, мне бы совсем надо уехать куда-то. Просто не знаю, что ответить тебе сейчас. Не обессудь, Ваня. Прощай!
Иван хотел взять у нее узел и проводить — тоже отказалась. Повела за руку присмиревшего Шурика. Поднялись на верхотинку, свернули к лесу, будто бы потоптались на месте и скрылись в серой измороси.
Неприкаянно одинокой душе в голом осеннем поле, где лишь низко летящие вороны лениво качают мокрыми крыльями. Иван надвинул на лоб кепку. Защипало в носу, болью свело лицо.
Давно не было такого оживления в Шумилине. Около Евсеночкиной клети собралась вся деревня: выдавали зерно на трудодни, не какие-нибудь фуражные остатки, а чистую рожь. Ребятишки возбужденно сновали среди взрослых. Бабы, поджидая очереди, переминались с пустыми мешками под мышками, толковали про Настю. Евстолья Куликова, как всегда, присочиняла невесть от кого услышанные подробности:
— Егор-то ей прямо в лицо плюнул. Иди, говорит, туда, отколь пришла. И правильно сделал.
— А мальчишонку-то не повидал? Тот, поди, и не знает, что батька вернулся.
— Иван тоже не дурак, взял да и выпроводил.
— Сама она ушла.
— Полно-ка!
— Все-таки жалко Настёнку. Кабы знала, что Егор живой, другое дело.
— Больно-то руки расшиперивать на мужиков тоже нечего! Так ей и надо! — с беспощадностью судила Евстолья.
Подъехал Лопатин, весело поздоровался, приглаживая жесткие усы:
— С праздником, товарищи!
— Спасибо, Степан Никанорович.
— Практически, заработали.
Заработали они, конечно, больше, не по триста граммов на трудодень, но и это казалось много по сравнению с прошлыми годами, когда, случалось, и совсем ничего не выдавали.
Вчера до полуночи решали на правлении, по скольку оплачивать трудодень, и он колебался больше других: знал, что госпоставки еще не выполнены, что обвинят его в иждивенческих настроениях, в непонимании главной линии, а сейчас сомнения отпали. Люди ждали победу и вместе с ней другую жизнь и должны почувствовать какой-то сдвиг.
— Качнем председателя! — визгливо выкрикнула Олимпиада Морошкина.
— Качнем!
Бабы, весело гомоня, подхватили Лопатина. Напрасно сопротивлялся — оторвали от земли. Подлетая кверху, он растерянно улыбался, придерживал рукой кепку.
— Ты не шапку держи, а галифе! — советовали старики.
— За воздух хватайся!
— Чего-то толпой стал наш председатель, бабам поддался, будто мячик подбрасывают.
Никита Соборнов привычно двигал скрюченным пальцем груз по рейке весов, насупив косматые брови, помечал в тетрадке, кому сколько отпущено. Серега с Игнатом Огурцовым выставляли насыпанные мешки на переклетье. Карпухиным навешали мешок под завязку, и еще не вошло.
