Однажды, после большого приема в нашем доме, Андре, наш частый гость, попросил у отца моей руки. Родителей не смущала разница в возрасте, они видели в нем светского человека, зрелого, добившегося успеха, основательного, на редкость тонкого – не было лучшего кандидата, чтоб осчастливить их единственную дочь. Он приходил на мои выставки и даже когда меня не было дома, просил отца показать мои работы. Более того собирался почти все их купить, но отец посоветовал ему не говорить при мне об этом, потому что я откажусь и он потеряет возможность меня видеть.
Я знала о нем очень мало, кроме того что у него есть какие-то дела с отцом и эти дела идут весьма успешно. Андре владел несколькими банками и постоянно путешествовал, больше всего по Африке. В его серьезных делах и заботах о помощи народам Африки отец находил объяснение тому, что его не видели в женском обществе.
Образованный, вечный путник, Андре всегда был в центре внимания – все его внимательно слушали. Он был весьма уважаемым человеком, газеты часто писали о его миссионерской работе в Африке. Был очень уравновешен, в нем присутствовало некое спокойствие, редкое у деловых людей. От него веяло надежностью и заботой. Видимо, все это и послужило причиной того, что я согласилась выйти за него замуж, не зная о человеке, с которым мне предстояло провести всю жизнь, ничего, кроме того что он, как сказал отец, влюблен в мои художественные работы. Матери он признался, что любит мои темные глаза и светлые волосы. Мне же никогда этого не говорил. Он не спешил меня обнять или поцеловать, словно знал, как меня пугает близость с мужчиной.
Когда мы говорили по-французски, он обращался ко мне официально. Ему нравилось говорить на языке предков, а свой род он мог проследить до XVII века. Андре любил Францию и мечтал, что когда-нибудь мы будем жить на родине его прадедов. Он отлично знал историю и литературу, был любителем оперы. Мы часто ходили в театр, иногда летали и в другие страны, чтобы побывать на каком-нибудь выдающемся представлении. Обычно мы всюду были только вдвоем. Хотя у нас был большой дом, он не любил устраивать приемы. Мы были почти неразлучны. Однако моя телевизионная программа становилась все популярней, и Андре выражал неудовольствие и опасения.
– Изабелла, – говорил он, – это пустая трата времени. Ты работаешь с первой попавшейся публикой, не имеешь возможности ее выбрать. Пиши картины – в этом твой дар. Надо, чтобы у тебя каждый год было больше выставок за границей. Все их ждут и хотят, чтоб ты выставлялась чаще.
Воспитанная в уважении к мужу, я стала больше времени отдавать занятиям живописью, а больных принимала, с его согласия, только в клинике. Он часто звонил мне и в страхе спрашивал, не чувствую ли я, что мне угрожает опасность от тех, кто шлет мне письма через телевидение.
– Я умру, если с тобой что-нибудь случится, Изабелла, а я не сумею тебя защитить, – часто говорил он.
Только позднее я поняла, что исток его страха – чувство долга. Чувство вины, а не любовь, усиливало его потребность стать моим защитником.
С самого начала нашего супружества мне казалось, что ему больше нравится хвалить мои произведения, беседовать со мной, чем целовать меня. Он любовался моей работой, следил за ней. Мог читать до поздней ночи, когда я писала картины. Похоже было, что разговоры для нас обоих желанней, чем интимные отношения. Он воодушевленно говорил моему отцу:
– Ваша дочь – необыкновенный художник, ее надо поощрять к творчеству, а все остальное, что может помешать ей писать и рисовать, следует устранить, даже медицину. Я много лет искал такую жену по всему свету и не женился потому, что ваша Изабелла – единственная, кто соответствует моему идеалу.
Мы жили в комфорте, с прислугой, путешествовали, вели долгие интеллектуальные беседы, но я быстро почувствовала, что в этих отношениях чего-то недостает. Проявив страсть, он резко себя осаживал. Как будто я была ему ребенком, а не женой, гладил меня по голове и целовал в лоб.
– Прости, – часто говорил он и прятал глаза, избегая моих вопросов.
Нет, я ни о чем не спрашивала, я вознесла его на пьедестал, думая, что он знает все. Настолько была наивна. А он – он был корректен, обладал манерами человека из высшего общества, наперед знал правила любого этикета, хотя никогда их не читал. Был уверен в себе, в своей породе, деловых способностях и знании антикварной старины.
Помню первый поцелуй – он удивился моей неопытности, но она была ему приятна. Мне не с чем было сравнить наш брак, кроме романов и фильмов – и нежных отношений моих родителей. Наш союз был тихим, уравновешенным, полным взаимного уважения.
Дети моих пациентов в своих семьях наблюдали сплошные ссоры. Я воспринимала эти браки как проблемные. К моему это не относилось. Позднее я убедилась, что и мой брак был столь же проблемен, ибо мы не говорили свободно о своих желаниях и потребностях. Чего же нам недостает? – недоумевала я, а мое тело все больше обособлялось, пряталось в одиночество, и руки перестали искать его объятий.
