Я посвятила себя работе и духовной живописи. Думаю, что Андре нимало не тревожился, его устраивали такие отношения.
В одной из телепередач речь шла о том, как передать образ матери и ребенка. Присутствующие должны были изобразить свои представления о семье, беременности и рождении детей. Участвовала и я, в качестве руководителя группы. Мои движения становились все быстрее, были полны каким-то скрытым желанием. Я рисовала женщину с пышной грудью. Она спала, с мягкой улыбкой, довольная тем, что ждет ребенка; а рядом с ней застыл мужчина, закрыв глаза руками, с лицом, окаменевшим от ужаса и тоски: он понял, что видит во сне его жена. И вдруг какая-то неведомая тоска, скорбь – как будто что-то умерло во мне, как будто, пока я рисовала, тело мое внутренне изменилось и опустело. Я выронила перо, тушь пролилась мне на платье. Обе руки упали на живот. Я поняла, что Андре не хочет детей, что я не буду матерью, – на глаза у меня выступили слезы. Публика, смотревшая передачу, была в восторге. Ей казалось, что эмоциональная реакция, которую вызвал у меня рисунок, – это часть программы. Никто не понял, что это была моя трагедия, моя биография, а не урок изобразительного искусства и анализа картин. Оценка программы – а опрос зрителей проводили каждый раз – была очень высокой. Публика требовала, чтобы моя программа шла ежедневно. Письма шли потоком. Я поняла, как легко люди связывают себя с телегероями, даже влюбляются в них, им начинает казаться, что они близко знакомы.
Я получала много писем, и Андре просматривал их. Сначала никак не комментировал. Но все больше боялся, что со мной что-нибудь случится. Запретил мне водить машину. Заботясь о моей безопасности, дал мне водителя, я не стала спорить. Я всегда считала, что его решения выверенные и зрелые, что они в моих интересах. Возможно, он опасался, что из-за такой популярности может меня потерять. Впервые я ощутила неудобство из-за того, что к нам приходят люди, просят автограф, хотят поговорить. Он еще больше сосредоточился на охране моего личного пространства, на изоляции, удалял из моего окружения буквально всех, даже фоторепортеров. Подруг у меня не было, и я не чувствовала, что мне не хватает общения, хотя его забота обернулась для меня потерей свободы.
– Мы счастливей всего, когда мы одни в доме, – часто повторял он. – Ты рисуешь, я пишу, мы слушаем музыку, она обогащает нас красотой.
Теперь я знаю, что заранее предчувствовала: он не хотел детей. Когда мой отец в шутку спрашивал, когда же у него будут внуки, Андре, помолчав, говорил, что он стар и не хочет повредить моей карьере, внешности и нашим удивительным отношениям. Я стала немой соучастницей скорее его жизни, чем своей. Боясь узнать истинные причины его решения, жила в безмолвии. Может, мне было страшно услышать правду, а может, я не хотела его обижать вопросами. И приняла его резоны как свои.
Может быть, я преждевременно, живя у честных сестер в Париже, создала себе идеальный образ брака – чистого, невинного, как молитва Христу: ты его любишь, уважаешь, а он дает тебе спокойствие и защиту? Это и есть любовь – я не роптала, не требовала ответа и утешения. Бывали дни, когда мне было стыдно за свой эгоистический порыв, желание стать матерью. Я просила у Бога прощения, и постепенно мое желание угасло.
В нашем большом доме был роскошный вход на второй этаж с двумя витыми мраморными лестницами. Стены были увешаны украшениями, в основном из Африки. Андре увлекался стариной и коллекционировал костюмы и маски из разных стран африканского континента.
Я отказывалась его сопровождать в путешествиях по Африке. Боялась, что, если я с ним поеду, он тоже умрет, как Никола. Я никогда не говорила ему о причине отказа.
Думаю, молчание помогало нам обоим верить в прочность своего положения, и каждый хранил свою тайну. Я так и не поделилась с Андре своей дружбой и утратой Николы.
На одной стене висели портреты предков Андре. Некоторые просто выглядели внушительно, у других были резкие, неулыбающиеся лица, они излучали чувство превосходства. У женщин были богатые платья тех времен и драгоценности, покрывавшие грудь и украшавшие прическу. На этой лестнице я чувствовала себя чужой и избегала подниматься в спальни и большие комнаты для приемов, расположенные на третьем этаже.
