Я не могла вымолвить ни слова – настолько меня потрясло ее сходство с отцом. У нее был приятный мелодичный голос. Платье в египетском стиле украшал большой крест – похожий на тот, что я написала на портрете Дельты, но не подходящий к ее роли в «Аиде».
– Я вижу, вы смотрите на меня с удивлением, почти испуганно, словно мы уже встречались прежде. Может быть, вы слушали какую-нибудь из моих опер или я вам кого-нибудь напоминаю?
– Мне знаком ваш крест. Поговорим об этом после представления. Я была бы рада, если бы вы все смогли приехать ко мне.
– Марго столько рассказывала мне о вас и о вашей выставке, я читала статьи в итальянских газетах, – сказала она по-английски.
А потом повернулась к мужу и попросила по-итальянски, чтоб он осторожно снял с нее крест и хранил его.
– Обычно я не расстаюсь с этим крестом, – обратилась она к нам, словно хотела извиниться, – но у этого платья большое декольте, а дело, как вы знаете, происходит в Египте.
Марго заметила мое волнение. Когда мы вошли в ложу, она ласково посмотрела на меня и спросила:
– Может быть, вы думаете о том же, о чем и я подумала, когда увидела портрет беременной эфиопской красавицы с таким же крестом на груди? Я хотела купить портрет, а вы сказали, что он не продается, потому что предназначен человеку, которого вы ищете. Теперь все стало яснее, но при этом и таинственнее.
Декорации сцены, костюмы, хор и голоса певцов были на высоте той положительной оценки, которую спектакль получил во всех газетах. Особенно хвалили оперную приму, занятую в роли Аиды.
«Печальные арии были пропеты сердечно, тепло, с тоской и страстью, а не только с блестящей техникой, – писал один из ведущих оперных критиков. – Что-то происходит в ее карьере или в жизни, ведь в первый же вечер она внесла нечто новое и непреодолимо прекрасное и в свою партию, и в движения тела. Такое до сих пор ни одной Аиде не удавалось», – заключил он.
Была полночь, когда мы приехали ко мне. Камин излучал тепло, а тихое пение не мешало разговору.
– Вы любите белые цветы, – заметила Дезидерата, – и церковное пение!
– Да, оно вселяет в меня спокойствие и составляет мне компанию, когда я одна.
– Я вижу, у вас столько икон на стенах. И портреты здесь, и дивные пейзажи.
Она встала. Портрет Дельты был первой картиной, на которую она обратила внимание. Мы все умолкли. Почувствовали, что ей надо побыть одной в тишине. Движения ее глаз, головы и всего тела ясно выразили внутреннюю тревогу, тоску, трепет… Вдруг она зарыдала, бросилась мне на шею.
– Изабелла, это моя мама! – сказала она сквозь слезы. – Наконец-то мы встретились. – Сквозь печаль улыбка заиграла на ее лице.
Никто не был готов к тому, чтоб комментировать этот внезапный, немного экстравагантный порыв. Она не отрывалась от картины, даже попросила разрешения потрогать ее. Мы как ни в чем не бывало продолжили разговор, хотя говорили шепотом, сами о том не подозревая. Она и дальше стояла возле портрета и словно что-то ему шептала. Это было мне не в новинку, и раньше случалось, что мои картины вызывали странные реакции. Она протянула руку, словно желая снять портрет со стены, ее рука на мгновение застыла в воздухе, все следили за ее движением.
– Мама, – ласково, с дрожью в голосе сказала она по-итальянски, – я плод чрева твоего, – и поцеловала портрет.
Всю ночь мы провели, рассказывая друг другу о своей жизни. Она в деталях вспоминала свою, а я – свое хождение по мукам, брачное фиаско и открытие обмана. Мы возвращались к одним и тем же событиям, словно у обеих была та же заветная потребность – не исказить истину.
Я передала ей оба дневника и письмо от игуменьи Иеремии, в котором она приглашала ее в Эфиопию. Для меня это было такое облегчение, что, хоть я и была взволнована, мне казалось, что я летаю. Впервые я поняла, что такое выполненный нравственный урок: у тебя что-то взято, но ты ничего не теряешь.
– Не могу передать вам, Изабелла, что со мной происходит. У меня нет слов. Мне не хватает дыхания. Я одновременно и счастлива, и опечалена. Я воплотилась. Кто нами управляет и что мы сами привнесли в свою судьбу?.. Ничего не знаю. Спасибо вам за то, что вы такая, как вы есть!
…У меня была чудесная семья, все меня оберегали. Приемные родители делали все, чтоб я была счастлива. Поэтому я не могла спрашивать их о своей матери. Когда я сказала, что у каждого ребенка есть мать, которая его родила, моя мать-хранительница заплакала и сказала:
«Мать оставила тебе в пеленках этот крест. Она попросила, чтобы сестра милосердия написала на клочке бумаги:
Я сняла портрет со стены.
