За роялем сидел не прежний сухарь и зануда, а совершенно другой человек. Исчезло все – колючий взгляд, угловатые движения, слегка сутулая спина, поджатые губы… Теперь Глеб Сергеевич Кочетов был совсем другим. Да полно, он ли это? Прямая осанка, руки с гибкими пальцами, которыми он погладил клавиши рояля, как будто это было живое существо. Причем любимое.
Кочетов посмотрел на Инну и улыбнулся. Оттого что смотрел он снизу вверх, улыбка получилась совершенно другая, не та обязательная холодная улыбка, с которой принимал он, к примеру, поздравления по поводу хорошо проведенной сделки или презентации проекта (все же он был хорошим специалистом, Инна не могла этого не признавать, просто характер скверный).
Теперешняя его улыбка была светлая, радостная, как будто человек наконец встретился с близким другом. Он опустил глаза и умелой рукой пробежался по клавишам.
– Надо же, инструмент не расстроен… – пробормотал он.
Инна хотела сказать, что завхоз только недавно нашел настройщика, потому что шеф велел озаботиться роялем к Новому году, но горло перехватило, потому что Кочетов заиграл.
Инна плохо разбиралась в музыке, она всегда считала, что деловая женщина не должна разбрасываться и что нужно сосредоточиться на карьере, на бизнесе, не тратя время ни на что другое. Но не узнать Баха было трудно.
Музыка захватила Инну, ей казалось, что она поднялась в воздух и плывет высоко над землей, легкая как пушинка, и все тело ее пронизывает радость от этого полета. Мир вокруг был полон света и неземных ароматов, с которыми не сравниться лучшим французским духам.
Музыка кончилась. Инна перевела дух и перевела на Кочетова сияющие глаза.
– Глеб… Сергеевич, – с трудом выговорила она непослушными губами, – это… это было по-настоящему прекрасно! Я и не знала, и никто не знал, что вы…
– В свое время я окончил консерваторию, – сказал он, бережно закрывая рояль, – однако, когда выяснилось, что гениального пианиста из меня не выйдет, пришлось переквалифицироваться. Нужно было содержать семью.
Тут на его лицо набежало легкое облачко, и Инна своим обострившимся чутьем поняла, что это его жена требовала, чтобы он нашел себе денежную работу. И убедила его бросить музыку. А потом бросила его самого.
Кочетов посмотрел на нее искоса, и Инне показалось, что он прочитал ее мысли. Она рассердилась – какое ей, в сущности, до всего этого дело? У нее своих проблем хватает, так время ли сейчас думать, отчего этого типа бросила жена… Однако изумительная музыка все еще стояла в ушах, и Инна, сама того не желая, вдруг спросила:
– Да, Глеб Сергеевич, вы что-то хотели мне сказать?
– Я хотел сделать несколько замечаний по поводу вашего доклада – так, просто кое-какие мелочи, потому что в основном все было очень неплохо…
«Ах, вот в чем дело… – подумала Инна, – стало быть, зря я опасалась, что он начнет болтать о личном».
Отчего-то она почувствовала легкое разочарование.
– Но когда вы смотрите на меня такими глазами, то все деловые предложения вылетают из головы, – продолжал он.
– Я вовсе не… – Инна почувствовала, что краснеет.
– Я понимаю, вы делаете это не нарочно, однако пожалейте же нас, мужчин, иначе фирма просто развалится!
Инна наконец поняла, что он шутит.
– Хорошо, я постараюсь, – кротко сказала она, – в вашем присутствии я буду тщательно следить за своими глазами. А теперь пойдемте уж, приступим к своим служебным обязанностям, давно пора!
– Согласен! – Кочетов подхватил ее бумаги.
Они вышли вместе, и болтушка и злопыхательница Вика Иванова проводила их очень заинтересованным взглядом.
«Все-таки в коллективе пойдут сплетни», – подумала Инна.
Илона вышла из дома и поглядела на небо. Вроде бы дождя не намечается, даже небольшие кусочки голубого неба проскальзывают сквозь облака. Это хорошо, потому что зонтика у нее нет, в свое время Витька украл, паразит. Хоть и считается, что про мертвых плохо не говорят, а нет у Илоны к нему никакого сострадания. Помер и помер, сдох, как собака на улице. Ясно, что передоз. А сам ли вколол себе что-то не то или же помог ему кто – всем без разницы, в полиции так и сказали. Отчим по пьяному делу пустил было слезу – сыночек мой! Так Илона так на него рявкнула, что он живо затих.
Вообще отчим после того случая, когда она его сгоряча чуть не прирезала, потише стал. В ее комнату ни ногой, на кухне и ванной за собой кое-как прибирает, матерится реже, даже посуду за собой моет. Хотя бы иногда.
Когда Витька помер, сразу не напился, оделся поприличнее, пошел в собес, там ему денег каких-то на похороны выписали. Отчим-то по документам инвалидом считается, так что вошли в положение. Когда-то давно на заводе работал, зазевался, так станком три пальца на левой руке оторвало. Посчитали производственной травмой. Вот с тех пор инвалид, а так-то мужик здоровый, как конь буденновский. На таких инвалидах пахать надо!
