Элечка все-таки уходит, оставив после себя запах вкусного ужина и особого женского тепла, никогда прежде не витавшего в этом доме. Мы говорим с отцом весь вечер – о нашем прошлом, моей учебе и всякой ерунде, и к тому времени, когда я ложусь спать, когда он заходит в комнату пожелать мне спокойной ночи, а после, забыв о времени, до полночи рассказывает о своей работе, присев на край кровати, – я вновь чувствую себя единственной и любимой.
Я ничего не говорю о Вовке, и он замечает это.
– Расстались, пап. Бывает, – признаюсь нехотя, не желая огорчать отца. Не мне упрекать его в нехватке материнского внимания и, как следствие, вылезших на поверхность комплексов. С тем, что меня тревожит и мешает жить, – я справлюсь сама, а сейчас стараюсь, чтобы новость прозвучала ровно и спокойно. Как проходной свершившийся факт.
– Бывает, Тань. Правда, жаль, что мы с ним так и не познакомились. Но все наладится, дочка, не переживай. Обязательно наладится.
И я соглашаюсь:
– Конечно, пап.
Следующий день я просто сплю – крепко и без сновидений, незаметно уплыв за отметку «полдень». Даже не думала, что меня так убаюкают родные стены. Я выплываю из сна медленно и неохотно, разбуженная тонким голоском Элечки, доносящимся из глубины квартиры, и папиным смехом: скупым, коротким, жаляще-искренним, – я тоже хорошо знаю его и долго лежу, глядя в потолок. Обводя глазами, вдруг разом поблекшую, сжавшуюся до размеров серой унылой каморки комнату. Словно не мою, чужую. Слишком незнакомую и одинокую.
Этим двоим хорошо вместе. По-человечески хорошо и комфортно. Как может быть комфортно мужчине с приятной ему во всех отношениях женщиной. Отец не из тех людей, кто станет притворяться, а мне не нужен пример счастливой семьи, чтобы понять это. Я ничего не могу с собой поделать и представляю, как они воркуют друг с другом за закрытыми дверьми кухни, отрешившись от всего мира, забыв обо всем и всех, хватаю подушку и, накрывшись, отворачиваюсь к стене, желая выкинуть из головы, вставшую перед глазами тихую картину чужого счастья… Когда неожиданно слышу еще один звук – звук трусливой мышиной возни и усердного сопения.
Он стоит у моей двери – русоволосый худенький пожарник, потупив взгляд, прижав к груди небольшую игрушку, и скребет ногтем стену.
– Чего тебе? – интересуюсь сухо, но тут же раскаявшись выдыхаю, заметив, как от резко прозвучавшего вопроса у мальчишки поджимаются губы и опускаются плечи.
– Ну же, Снусмумрик, ты что-то хотел? – гость молчит, и мне приходится смягчить тон. Не на много, но у меня до черта плохое настроение. – Может, незаметно подкрасться ко мне и через ухо высосать мой мозг? Ведь это соломинка у тебя в кармане? Или проверить, не живут ли под моей кроватью монстры? А, Снусмумрик, отвечай!
У мальчишки такие большие глаза и так смешно, по-рыбьи, открывается рот, что я нехотя становлюсь человеком.
– Может, хотел просто зайти в комнату? Посмотреть, что у меня, да как?
– Н-нет, – он нерешительно, но все же мотает головой.
– Тогда что же?
– А у м-меня н-новая м-машина. Вот, – героически отвечает, отрывая игрушку от груди, протягивая ее мне на руках. – Гонка!
– Вау, – я округляю глаза, заставляя себя искренне удивиться. – Здорово!
– Д-дядя Андрей п-подарил.
– Да ну? – не сдерживаюсь я.
– П-правда, – смущается малыш, в силу своих лет не заметив колкости, прокравшейся в мой голос. – Хотите п-поиграть? Она быстрая.
– Не хочу, – отвечаю, и он огорчается. Переминается в ногах под моим взглядом, собираясь уходить (да, он тоже слышит смех Элечки и отца за дверьми кухни, чем бы от него не откупились), когда вдруг снова с надеждой вскидывает глаза. – А п-пожарной? Х-хотите?
Не хочу! И откуда ты только взялся на мою голову – сопливый и любопытный! Но вместо этих слов, я неожиданно интересуюсь:
– Ты ел, Снусмумрик?
– Д-да, – теряется мальчишка. – З-запеканку.
– Еще есть хочешь?
– Н-нет, – уверенно мотает головой. – Ни к-капельки не хочу.
– Вот и отлично! – Я не знаю, зачем это делаю, и все же предлагаю, делая шаг вперед, опускаясь перед незваным гостем на корточки. – Пойдешь со мной?
– К-куда? – он поднимает навстречу лицо.
– К Глаше, – сообщаю я. И тут же поправляюсь, вспомнив об Элечке. – Но это, если только мама позволит.
– К д-девочке? – потрясенно спрашивает Снусмумрик, и мне приходится признаться:
– Почти. К очень красивой девочке.
Это признание вносит сумятицу в желания Снусмумрика, и он осторожно отвечает:
– Н-не знаю. А если она н-не захочет со мной играть?
В этом искреннем ответе-полувопросе скрыто кое-что еще, помимо неуверенности, но я не собираюсь копаться в чужой детской душе. Я просто убежденно заявляю, разом обрывая оплетшие Снусмумрика нити сомнения:
– Захочет, поверь мне, – и добавляю, – марш одеваться! – прежде чем захлопнуть перед мальчишкой дверь комнаты и выдохнуть уже в одиночестве, не понимая себя:
– Ну и дура.
Элечка разрешает – странно, если бы отказала. Соглашается сразу и кажется куда менее удивленной, чем отец.
– Конечно, – кивает сдержанно, – если Павлуша хочет, я не буду против.
