– Ше-еста-я ми-ля. Ав-то-сер-вис.
На этот раз Егорыч занят клиентами, и я лишь коротко приветствую Мишкиного отца рукой, проходя мимо мужчин и проводя следом за собой мальчишку. Зато Сан Саныч свободен, и в редкую минуту отдыха маляр читает журнал, развалившись на стуле, попивая кофе, закинув ноги в забрызганных краской до бурого цвета ботинках на рабочую стойку.
– Здрасти, Сан Саныч! – останавливаюсь возле мужчины, чтобы поздороваться. – Как дела?
Этот человек, так же, как Егорыч, проработал бок о бок с отцом больше десяти лет, знал меня сопливой девчонкой, и я искренне рада встрече с ним.
– О! – вскидывается мужчина. – Наша Закорючка пожаловала! Привет-привет, Танечка! Отлично! А это кто еще с тобой! – интересуется, щурясь. – Эй, малец! – хлопает себя по коленям, широко расставляя ноги, наклоняясь к мальчишке. – Ты кто?
Снусмумрик молчит, глядя исподлобья, крепко сжав мою руку, и я толкаю его в бок.
– Кажется, это тебе. А ты у нас не немой.
Я уже поняла: несмотря на сегодняшний шаг Снусмумрика и наш с ним разговор, для него затруднительно общение с людьми. Сыну Элечки спокойнее всего наедине со своими вымышленными монстрами и молчаливыми игрушками, но делать нечего, я не всегда буду рядом, а оставлять его наедине с собой в нашей квартире, – пусть даже из-за стены звучит не крик, а родительский смех, – жестоко. У отца и Элечки, если у них действительно все серьезно, конечно, в будущем найдется время на мальчишку, но не сейчас. Слишком долго они оба были по-настоящему одиноки.
– Я П-павлик П-пе-етров.
– Петро-ов?! Пашка, значит? – подхватывает мужчина, протягивая Снусмумрику крепкую ладонь для рукопожатия. – Здоров, Пашка! А я – дядь Саша! Будем знакомы! А ты чего сюда пришел, Пашка Петров? На машины посмотреть?
– Н-нет, – мотает головой Снусмумрик. – Мы к Глаше.
– А-а, – с пониманием подмигивает пацану мужчина, растягивая рот в улыбке. – Ну, это конечно! Это понятно! Глаша у нас оригинал! Особенно теперь, когда приоделась в цвет!
Для первого раза достаточно, и я снова забираю внимание Сан Саныча.
– Спасибо, дядь Саш! Я в прошлый раз видела, все замечательно получилось! Ваша работа, как всегда выше всяких похвал! Правда, спасибо вам большое!
– Андрей говорил, что тебе понравилось. Ну, еще бы, девочка, краска – эталон! Лучшее немецкое качество! Скажи спасибо отцу. Каждый раз бы с такой работать!
– О! Это точно!
– Осталась работа с трафаретом, но это ты уже сама. Здесь я к тебе в подсобники пойду. А то еще сделаю, что не так, испорчу нашу красавицу.
– Сан Саныч, – смеюсь я, – мне кажется, или вы, старый лис, напрашиваешься на комплимент?
– Иди уже, Танечка, иди! А то заговоришь меня! – довольно хохочет мужчина, возвращаясь к журналу и чашке с кофе, а я утягиваю Снусмумрика за собой ко второму боксу.
Сегодня здесь тихо и темно. Смотровая яма свободна, Мишки нет, я захожу и включаю яркий верхний свет, закрываю за нами дверь, отгораживаясь от лишних голосов, чтобы оставить Снусмумрика наедине с первым впечатлением от встречи с Глашей. То, что автомобиль мальчишке понравится, я совершенно уверена. Я еще хорошо помню себя в его возрасте и на его месте. И отца, вот так вот приводившего меня в свой первый гараж, чтобы познакомить с машинами.
– Ну как тебе? – спрашиваю через пять минут, расчехлив «Хонду», обхватив Снусмумрика за плечи и поставив перед собой. – Нравится? Это – моя Глаша!
Мальчишка молчит. Долго. Раскрыв от удивления глаза и рот. Команда отца здорово постаралась, я тоже все это время не была в стороне, и сегодня перед нашими глазами, вместо кучи покореженного аварией металла, стоит небольшая и аккуратная двухдверная спортивная «Хонда». Снежно-белая, с черным верхом, стальными хромированными накладками на бамперах и дверях, блестящими как зеркало дисками на угольно-черных колесах, со стильным двойным черным спойлером-крылом на багажнике.
Сумасшедшая любимая красавица! Самая лучшая и быстрая!
Снусмумрик так онемел, что я уже не надеюсь вытянуть из мальчишки хоть слово. Поэтому просто говорю, наклонившись к его уху, сообразив, что он и дальше намерен стоять столбом:
– Хочешь, покатаемся? – и получаю в ответ восхищенный вздох.
Ну, еще бы!
Наверно, мне это нужно сейчас гораздо больше, чем ему, – оказаться внутри машины и почувствовать жадным нервом истомившее ее ожидание. Удостовериться, что она жива, дышит, скучает и ждет меня. Верит мне так же безоглядно, как я когда-то поверила в то, что «Хонда» достойна новой жизни. Моя Глаша. Моя гордость. Только моя и ничья больше.
