– Если бы, – усмехаюсь я. – Ты же знаешь, деньги меня любят. В личном туго, Илюха, а здесь ты мне не помощник.
Люков стягивает куртку и бросает в кресло. Потянувшись над столом, наливает в стакан воду из графина, только что принесенного официанткой.
– И все-таки, Бампер, скажешь, в чем проблема? – настаивает, поднося стакан ко рту. – А вдруг.
– Ну, если только вдруг… – Я чиркаю зажигалкой, подхватывая зубами сигарету. С жадностью затягиваюсь дымом, щуря глаза. – В Коломбине.
– В ком? – удивляется Илья. – Рыжий, ты что, пересмотрел комедий?
И я, пожав плечом, соглашаюсь: а почему нет?
– Пожалуй, да. Не поверишь, до звезд в глазах.
На моей щеке до сих пор горит след от ладони девушки, и друг неохотно признает:
– Заметно, судя по тому, как ты хреново выглядишь. Хорошо хоть причина не в Пьеро.
– Кто бы говорил, птицелюб, – беззлобно огрызаюсь я, но Люков всегда умел ловить с полуслова и сейчас понимает меня правильно.
– Уточни. Верно ли я понял, Рыжий? Ты что, влип?
– Всерьез, – признание срывается с губ неожиданно легко, как будто давно просилось. – Так же, как ты со своим воробышком. Сам поражаюсь, что так зацепило. Ты же меня знаешь.
На губах друга появляется редкая улыбка.
– Знаю. Так в чем беда-печаль, парень? – он отставляет стакан в сторону, разворачиваясь ко мне. – Не дает? Или не любит? Не поверю, что ты настолько невезуч.
– Издевается, – я тоже умею скалиться.
– Даже так?
– Над собой. Считает, что у нас с ней похоть. Как тебе?
Темные глаза друга смотрят с интересом.
– А точно не похоть, Бампер?
Я задумываюсь, глядя на медленно исчезающее у его плеча кольцо дыма.
– А черт его знает, Люк. Я сегодня впервые в жизни изменил своим интересам, и все из-за нее.
– Этого мало, Рыжий.
– Когда ей больно, я чувствую себя последним мудаком.
– А вот это уже кое-что.
– А еще мне хочется… Всегда хочется…
– Только с ней, да? Желательно часто и много.
– Че-ерт! Люк, да пошел ты! – огрызаюсь я, когда улыбка на лице друга становится шире. – Устроил, мать твою, допрос с пристрастием!
Илюха смеется, а я вбиваю сигарету в пепельницу, отворачивая кресло к окну. Встав с него, запускаю пальцы в волосы и тут же роняю ладонь к бедру, шумно выдыхая:
– Я ей тоже небезразличен, уверен, только она хрен признается. Слишком памятным было наше знакомство, да еще и Карловна моя постаралась. Самооценка у девчонки равна нулю, а вот гордость зашкаливает.
– Опасное сочетание, Бампер. Трудно тебе придется. Но здесь я тебе, и правда, не помощник, – откликается Люков. – Разве что йодную сетку на синяк наложить, чтобы не отсвечивал.
Когда в Люкова летит схваченный с подоконника теннисный мяч, он легко ловит его и тут же посылает мне в ответ. Мы давно практикуем с ним подобные игры, но сейчас я беру молчаливую паузу, чтобы оборвать ее спокойным:
– Ничего, справлюсь, Люк. Как прежде я уже не хочу.
– Лучше скажи – не сможешь, и я, так и быть поверю в то, что Рыжего всерьез проняло.
– Хорошо, не смогу. Но ты, клянусь, сам напросился!
Чертова муха! Она залетела в комнату через открытую форточку и битый час кружит под потолком, мешая спать. Я натягиваю одеяло на голову и утыкаюсь носом в подушку, отворачиваясь к стене.
– Т-таня? М-можно к тебе? – из-за двери раздается тонкий голос Снусмумрика. Третий раз за утро.
– Нет!
– Ну, Та-ань! А я к-кушать хочу! – с накатившей обидой. – А дядя Андрей с м-мамой ушли!
– Ч-черт! Кыш, Снусмумрик! Засолю, как гриб!
– Та-ань!
– Иди и ешь! Кто тебе мешает, не маленький!
– А мне одному скучно!
– А мне – нет!
Видимо, я все же озадачиваю мальчугана, потому что какое-то время он молчит. Но вот снова начинает скребтись в стекло.
– А мама п-пиццу сделала. Т-ты любишь пиццу?
– Не канючь, Снусмумрик! Все равно не выйду!
– Почему?
– Потому что мне плохо – раз! – я отбрасываю одеяло и откидываюсь спиной на подушку, вновь отыскивая взглядом надоевшую муху. – Я никого не хочу видеть – два! И три – я решила умереть от голода!
– Так не бывает, т-ты шутишь.
– Почему это? – возмущаюсь я осторожному ответу мальчишки. – Очень даже бывает. Вот сейчас на часах час дня, а у меня уже одна рука отмерла, и глаз не открывается. Еще немножко полежу – и ноги сами отвалятся!
Я слышу, как дверь приоткрывается, и в тонкую щелку раздается полное трепетного ужаса и сопереживания:
– П-по-честному?!
– Спрашиваешь! Конечно!.. Смотри, – я пускаю в голос нотки страдания, слыша легкий топот ног, проскользнувшего в комнату мальчишки. – Видишь, склеился? – поворачиваю к ошарашенному Снусмумрику лицо, прикрыв один глаз веком и расслабив мышцы. – Намертво! Никак не открыть. Хочешь потрогать?.. Может быть, у тебя получится.
Изумлению Снусмумрика нет предела. Я подставляю ему щеку, и он тут же тянется рукой к моему лицу, открыв рот и позабыв о дыхании в исключительной тишине. Когда почти касается века пальцами, мой глаз открывается, и мы оба с криком подскакиваем от прозвучавшего в дверь звонка – настойчиво-длинного и громкого!
– У твоей мамы что, нет ключа? – я слышу как сердце бьется о ребра. Так громко я давно не визжала.
– Е-есть, – удивленно шепчет мальчуган.
