Ворота распахнулись быстро, без всяких расспросов со стороны часового – как видно, охрана еще издали узнала своих. Внутри оказалось целое сплетенье железнодорожных путей, со стоявшими на них длинными железными повозками – «вагонами» или «поездами» – эти слова Рат помнил из детских книг.
«Лосиноостровская» – прочитал юноша надпись на белой старинной табличке, украшавшей не менее старинное здание.
– Тпр-ру! – хрипло прокричал возница.
Повозка остановилась, и оба пленника под присмотром бдительной стражи поднялись по узенькой лестнице на платформу – длинную и гладкую площадь, к которой когда-то причаливали эти самые «поезда».
Старший охранник заскочил в здание и через пару минут выскочил обратно, довольно махнув рукой:
– За Евгеном послали. Надеюсь, он щедро отблагодарит нас за своих гостей.
Евген, конечно, отблагодарил. Правда, не особо-то щедро, о чем красноречиво свидетельствовала обиженная физиономия охранника.
– Ну, прибавь еще пару серебрях, а? Ведь мы ж могли их расстрелять.
– Ну и расстреливали бы, – отмахнулся толстяк. – Мне-то какое дело?
– У нас к тебе вопрос, уважаемый, – подал голос Рат.
Торговец тут же скривился, темные, глубоко посаженные глазки его вспыхнули неприкрытым презрением:
– А ты, вообще, кто такой парень? Что-то я тебя не припомню.
Шам смотрел на все это с непроницаемым лицом, устало прикрыв единственное око… вот только щупальца его вытянулись и мелко дрожали, словно бы ощупывали брыластую физиономию Евгена.
И тот – видано ли дело? – вдруг ни с того ни с сего подобрел. Ухмыльнулся, бросил в с готовностью подставленную ладонь стражника еще пару монеток и, повернувшись к пленникам, махнул рукой:
– Ну, пошли, что ли. Вон мой вагон, тот, крайний.
Спустившись с платформы, они зашагали прямо по шпалам, поднялись в стоявший на отшибе вагон, а вот что произошло дальше, Ратибор толком не помнил. Помнил, как с удовольствием угощался вкусной похлебкой, как хлебнул браги… а дальше все вдруг закачалось, померкло, и юноша провалился в сон. Причем никакого чувства опасности у парня так и не появилось, ведь, если б его хотели убить, так убили бы раньше – возможность такая у маркитантов была.
– Пусть спит, – кивнув на Рата, торговец поднялся на ноги и с хитрецой посмотрел на шама. – Я почему-то чувствую, что у тебя ко мне какое-то выгодное дело, мой уважаемый одноглазый друг.
– Очень выгодное! – тут же закивал Наг. – Ты мне только чуть-чуть поможешь – сведешь с людьми НИИТЬМЫ. Только не говори, что у тебя нет на них выходов.
– Выходы-то есть, – Евген прищурился. – Только ты, кажется, говорил о какой-то выгоде?
– Говорил, – согласился гость. – Не скажешь ли ты, уважаемый господин Евген, какую сумму назначил мозг академика Кулагина за свою сбежавшую игрушку?
– Академик Кулагин, мозг? – торговец несказанно удивился. – Постой-постой… Так ты про кио! А-а-а, вон про кого ты ведешь речь. И хочешь сказать, что поймал сбежавшего киборга?
– Я знаю, где он, вернее – она. И как его – ее – взять. Точнее, – знает мой юный друг Ратибор, тот самый, что сладко спит в соседнем купе. Без него вряд ли кто найдет дорогу в болотах.
Вернувшись после разговора в купе, шам уселся напротив спящего и неожиданно для себя вздохнул. Вообще-то, он не имел ничего против так много сделавшего для него чудаковатого, со странными принципами, парня, к которому успел даже чуть-чуть привязаться, но… Поначалу Наг хотел только одного – с помощью нового друга добраться до НИИТЬМЫ, где собирался разжиться необходимым для восстановления всех мозговых функций лекарством. Как? Это уж была его, шама, забота, он вообще привык решать проблемы по мере их поступления. Что же касается этого наивного мальчика, то… то Наг отпустил бы его, вернее – просто бы бросил, а там, как великий Атом даст. Так было бы, но… Но впереди неожиданно замаячил очень неплохой куш – беглянка кио… И раз Ратибор единственный, кто знает к ней дорогу, то… как говорили в глубокую старину, ничего личного, просто – бизнес, дела.
Стояла поздняя весна или начало лета, в кустах цветущего шиповника весело щебетали птицы, и золотисто-желтое солнце садилось над Маринкиной башней, обещая тихий и теплый вечер. Ясна и Ратибор, взявшись за руки, сидели на скамеечке, как всегда, в «блюдечке», в сквере. Девушка держала в руках букетик первых фиалок, Рат же негромко читал стихи:
Легкие строчки казались музыкой первой настоящей любви и лета, музыкой, полной надежд. И, словно в подтвержденье тому, где-то у Ямской башни, запели девушки, а совсем рядом – прямо над головой – вдруг ударил бубен.
Рокот его нарастал, становился все громче и громче, вымывая, затмевая, убивая все прочие звуки и даже едва уловимый запах фиалок…
И одновременно с ритмичными ударами бубна в мозгу звучали слова:
