Именно в тот момент, когда мне показалось, что вражеская оборона начинает разваливаться, поступило странное распоряжение из штаба бригады начать отход. Наши крагуевчане к тому времени уже ворвались в верхнюю часть города. Видя это, Саво Бурич, несмотря на поступившее распоряжение, приказал установить с ними связь и поддержать их. Поскольку с поля боя поступали хорошие вести, штаб бригады несколько позже отменил свое решение об отходе и приказал 2-му батальону действовать в соответствии с первоначальным планом. На рассвете блиндаж у моста прекратил сопротивление, усташи оставили Кониц и отошли по шоссе в направлении Мостара. В ту ночь в нашем центральном госпитале умер тяжело раненный Райко Корач.
Это был первый город, освобожденный нашей бригадой при поддержке местного партизанского отряда. Бойцы щедро раздавали местному населению трофеи. Бошко Дедеич разбил витрину магазина «Батина» и пустил туда коницких бедняков, чтобы они вместе с бойцами смогли хоть раз в жизни бесплатно обуться. Моша на площади встретился с крагуевчанами, поздравил их с победой, радуясь тому, что теперь есть что дать воинам и местным жителям и что различные продукты, которых здесь достаточно, ускорят выздоровление раненых.
После обеда саперы начали уничтожать стоявшие на станции паровозы. Двадцать четыре паровоза было сброшено в пропасть. Зрелище это превосходило самые захватывающие кадры из приключенческих фильмов.
Завтрак из свежей свинины с картофелем украсил наше пребывание в только что освобожденном Конице. Бойцы нашей роты получили форменные костюмы железнодорожников; этих костюмов было полно в складских помещениях станции.
Мы торопились оставить этот город. По нашим сведениям, сюда вскоре должны были подойти большие силы усташей. Уже вечером поступило известие о том, что коницкий батальон отбросил подходившего противника. Теперь никто не мог воспрепятствовать нашему планомерному отходу.
Я радовался так, словно находился на улицах освобожденного Берана. Приятно было сознавать и то, что накануне вечером я нашел в себе мужество, чтобы признаться Мирко в своем страхе, и что тот страх был нелепым вымыслом моей чрезмерно уставшей головы.
Взволнованные происшедшими событиями, шли мы утром следующего дня по горам, которые всегда надежно укрывали нас от противника. Наша новая одежда промокла от пота. Запах нафталина распространялся в колонне. Около полудня, когда мы остановились на лужайке, чтобы передохнуть, поступило приказание подготовиться к смотру. Когда все построились, командир распорядился, чтобы мы вытащили все вещи из ранцев и положили их перед собой на траву. Я окаменел, услышав это. Краска стыда залила лицо. У меня в ранце лежал огромный кусок хозяйственного мыла и кулек сахару (незадолго перед этим кто-то сказал мне, что два куска сахару по калорийности могут заменить целый паек). Я выложил свое «богатство» вместе с рубашками, книгами и тетрадями и ждал. Моша с работниками штаба нашего батальона начал осматривать нашу «выставку» с 1-й роты. Я был готов провалиться сквозь землю.
Я вспомнил, как наши дозорные зашли на Дурмиторе в какой-то дом и наелись мамалыги со сливками, как Хамид рассуждал о наших слабостях, как на Зеленгоре меня раскритиковали за то, что я с жадностью набросился на овечьи внутренности, вспомнил то чувство голода, которое испытывал на Вратле и которое выдавали мои глаза, когда мне казалось, что половник повара захватит для меня больший кусок и тем самым вольет силы в мое истощенное тело, я вспомнил и то, как в одном из подразделений изголодавшиеся бойцы завязывали глаза эконому, делившему сырую баранину, больше доверяя слепой правде, чем зрячей.
Тем временем Моша с группой штабных работников внимательно изучал шеренгу, осматривал бойца с головы до ног и без единого слова переходил к следующему. Проверяющие все ближе подходили ко мне. Неужели в Конице так никто и не догадался спросить, можно ли брать продукты со склада? Наверное, кто-нибудь все-таки спрашивал, прежде чем мы спустились в подвал. Но кто в той радостной суматохе мог разобраться, что позволено, а что нет?! И кто из нас посмел бы посягнуть на то, что принадлежит не противнику, а простому горожанину? Тревожные мысли, как искры, вспыхивали в моем мозгу, сталкиваясь между собой и уничтожая одна другую.
«Что, если засунуть этот злополучный кусок мыла куда-нибудь под ранец?» — шепнул я товарищу, стоявшему рядом со мной. Тот нахмурился и ответил, что этим я только привлек бы к себе внимание.
От волнения у меня кружилась голова, желудок сжимали спазмы. Как доказать, хотя у меня вся рота — свидетель, что эти вещи я взял на складе противника, а не в чьей-либо квартире или в хозяйской лавке? Все, что я мог сказать, как бы правдоподобно оно ни выглядело, прозвучало бы наивно.
