Драгутин начал допрос своеобразно. Прежде всего сказал, что те из усташей, на совести которых не больше пятидесяти убитых, получат прощение, поскольку это, видимо, результат заблуждения в условиях военного времени. Обрадованный таким заявлением, коренастый усташ в гражданской одежде сразу же признался, что он убил пятьдесят семь человек, и, чтобы доказать, насколько это невинно, добавил, указывая пальцем на другого усташа, также в гражданской одежде, но все время молчавшего, что «этот его родственник убил больше ста».
— Это значит — сто пятьдесят? — допытывался Драгутин.
— Нет, меньше, — ответил ранее молчавший усташ, — всего сто двенадцать.
Один из домобранских офицеров оказался просто переодетым усташом, которого послали в домобранский штаб с целью повысить его боеспособность. Он открыто досадовал, что, находясь в блиндаже, так мало уничтожил партизан.
— Послушайте, господин, — повторял коренастый усташ, — они не разрешали нам слушать вашу радиостанцию, а в наших газетах — сплошная ложь!
После этого разговора сомнения Михайлы исчезли бесследно, но теперь он испытывал угрызения совести, раскаяние в том, что проявил такую непозволительную снисходительность в отношении «своего» усташа. Эту мимолетную слабость он расценивал не иначе, как союз с преступником. Подстегиваемый этой мыслью, Михайло побежал, чтобы прикончить усташа, но того и след простыл. Михайло очень переживал и даже сказал мне, что на первом же партийном собрании попросит коммунистов наложить на него самое строгое взыскание.
С большим трудом мне удалось убедить Михайлу, что тому усташу никогда в жизни больше не захочется вернуться к своим черным делам.
Позже в селах ливненского района распространились рассказы чудом уцелевших жителей — тех, кому удалось выползти из горы трупов. Эти рассказы доходили до бойцов бригады и вызывали у них лютую ненависть к врагу. Михайло окончательно излечился от своей «болезни», когда своими глазами увидел яму, куда усташи сбросили новорожденных детей, которых они во многих селах отобрали у матерей и привезли сюда на воловьих упряжках.
Бесконечны просторы опустошенной ливненской земли, на которой виднеются лишь серые голые камни, а кое-где поблекшая зелень. Возле каменных домов сидели люди, истощенные долгими молитвами и голодом, с татуировками в виде крестов на лицах. Невеселая картина. Глубоко задумался Сава Машкович, затем тяжело вздохнул и мрачно заметил:
— Привези сюда хоть вагон крестов, икон, библий или книжек — все равно ничего не изменишь. Пока не улучшишь мир, пока не сделаешь это поле плодородным, не надейся, что увидишь здесь лучших людей. Взгляни, например, на это высушенное постами и молитвами лицо. Можешь ли ты с уверенностью сказать, что оно не принадлежит матери какого-нибудь палача, находившегося в доме Митровича?
Дождь часто барабанил по брезенту и нагонял сон. Мы расположились лагерем на лесной поляне недалеко от безлюдного села Дони-Малован. Усташи недавно вырезали там всех жителей, включая детей и стариков. Опасаясь, что трупы убитых сброшены в сельские колодцы, воду для питья и приготовления пищи мы приносили с гор. На опустевших полях копали картофель и варили его с маленькими кусочками козьего или овечьего мяса из наших скудных запасов. Собирали и дождевую воду, сливая ее с плащ-палаток в котелки. По вечерам рассаживались у костра, пекли картошку и делили ее меж собой. Глаза наши слезились от пепла и дыма.
Вместо дверей и окон в сельских домах зияли большие темные проемы. Казалось, это смотрят искаженные болью и ужасом лица их обитателей. Даже широко раскрытые глаза зарезанной козы, лежавшей на траве у нашей кухни, мое воображение связывало с глазами детей, скирдоправов и косарей, с надеждой устремленными в горы или в синее бездонное небо. Сбывалось предсказание товарища Тито. Еще в Рудо он предупреждал всех, кто стоял в строю пролетарцев, что им придется увидеть не только распростертые для объятий руки, но и много крови, жертв и лишений.
Там, где кончалось поле и начинались горы, поросшие хвойным лесом, смутно выделялись белые точки — дома в Купресе. Здесь засел сильный гарнизон усташей численностью до двух тысяч человек. Недавно крупные силы наших войск штурмом пытались взять Купрес, но потерпели неудачу, оставив на поле боя около четырехсот пятидесяти бойцов из 2-й пролетарской, 4-й черногорской, 1-й крайнской, 10-й герцеговинской, 3-й санджакской бригад и 3-го крайнского отряда, который потерял здесь своих легендарных героев Симелу Шолаю и Душана Метлича. У многих после этого появились опасения, как бы не повторилась история безуспешного боя за Плевлю.
В ожидании приказа на повторный штурм Купреса мы, несмотря на голод и дожди, заполняли эти дни занятиями, которые продолжались от зари до позднего вечера. Короткая передышка давалась лишь для того, чтобы проглотить жидкую похлебку. На политзанятиях читали «Историю ВКП(б)», абзац за абзацем, как и в Средне, Влаоле и Горажде, потому что, по словам Войо Масловарича, суровую действительность одним желанием не изменишь.
