Мы продолжали свой путь по свежим следам прошедших колонн. Выше нас тянулись хребты Дурмитора. Среди моря высокой травы выступали большие серые камни, поросшие лишайником. На мою руку опиралась Лепа — сестра Драгана Марковича, студента философского факультета из Обреноваца. Она была в 6-м батальоне нашей бригады. Остриженная наголо девушка, ослабев после перенесенного тифа, опасалась, что выбьется из сил и останется где-нибудь на дороге. С Лепой, Мартой Чупич и несколькими другими знакомыми я делил в пути кукурузный хлеб и сыр из Обаля. Внешне мои действия могли показаться скряжничеством: я разламывал в ранце хлеб и сыр, незаметно перекладывал кусочки в карманы и затем раздавал своим попутчикам. Я не хотел, чтобы они увидели, что уже почти ничего не осталось: ведь мысль о том, что еще не все съедено, придавала силы.
Лепой и Мартой овладело весеннее настроение. Они ловили бабочек, радовались солнцу, как дети, и рвали все цветы подряд. В их руках порой оказывались целые охапки цветов. Однажды вдали послышался чей-то голос. Я увидел, как к Марте подошел вестовой, достал из кожаной сумки письмо и вручил ей. Девушка села на траву, прочитала письмо, затем весело поднялась и в знак прощания помахала нам рукой. Вскоре вместе с вестовым она исчезла в высоких луговых травах.
На ночь мы располагались в сараях на окраине местечка Жабляк. Батальон ждал, когда из бригады поступят распоряжения на дальнейшие действия. Как-то утром, когда бойцы, проснувшись, вышли из сараев, из-за хребтов гор появилась вражеская эскадрилья в составе пяти бомбардировщиков. Как от бешеных собак, все разбежались в поисках какого-нибудь укрытия. Однако открытая холмистая местность выдала наше присутствие, и мы застыли в ожидании. Даже утренние тени и те отвернулись от нас. Самолеты, выстроившись в круг, наносили удар за ударом по местечку и его окрестностям. Град бомб, сопровождаемый грохотом разрывов, непрерывно сыпался на землю.
Я притаился недалеко от церкви, а это было небезопасно. Поспешно отполз на несколько метров в сторону, однако новое место показалось мне еще хуже. Я сжался в комок, будто какой-то страшный зверь положил мне на затылок свою лапу. В таком беспомощном положении секунды становились вечностью. Всем своим существом я хотел жить и чем дальше отодвигал возможность конца, тем сильнее в мой мозг проникал рев моторов, сирен и грохот разрывов. Над Жабляком и окрестными селами клубился густой дым. Похоже было, что наше местечко стало основной мишенью для вражеских летчиков.
Наконец уничтожающие звуки исчезли, и наступила необычная тишина. Некоторые бойцы потягивались и громко зевали. Будто освободившись от земного притяжения, мы вставали и, покачиваясь от малейшего порыва ветра, опять шагали в неизвестность.
После трехмесячных боев, тифа, голода, тяжелых маршей и понесенных потерь наша бригада надеялась получить в Санджаке крайне необходимую продолжительную передышку. Ходили слухи, будто вскоре мы вместе с главными силами вступим в Метохию, соединимся там с сербскими, албанскими и македонскими силами и создадим еще большую свободную территорию. Этому особенно радовались горняки из Трепчи и кралевцы. Однако вскоре надежды на передышку и вступление на территорию Метохии пришлось оставить. Однажды 2-й черногорский батальон организовал засаду под Метанацем и Канем, вблизи Преполя, и уничтожил вражескую колонну из девятнадцати грузовиков с итальянской пехотой. В плен попало около восьмидесяти итальянских солдат и офицеров. Вместе с радиостанцией и документами в наших руках оказалась и свежая военная почта, разбирая которую, мы узнали, что итальянские войска покидают северные края Черногории и отходят к адриатическому побережью, а на их место приходят немцы. Это подтверждалось и стремлением итальянцев любой ценой, не считаясь с потерями, пробиться к местечку Бело-Поле. Противник несколько раз пытался прорвать оборону наших войск на участке 6-го батальона (между населенными пунктами Бар, Градина и Барски-Рог), но, понеся большие потери, вынужден был отойти к Гостуну и Бродарево.
Кроме этих боев острые стычки произошли у нас с немцами возле Мойковаца, Шаховича, Шавника и Плевали. Сюда с Восточного фронта была переброшена зловещая 1-я горнопехотная дивизия немцев, та самая дивизия, которая установила свое знамя со свастикой на Эльбрусе.
