Но самым страшным Глебу казалось очутиться одному зимой в глухом лесу. Когда только холод и ты. Натянув одеяло до самого носа, Глеб придумывал, как будет выживать, как найдет в кармане короб'oк, но в нём окажется только одна спичка. Глеб наломает звонкого хвороста с деревьев, чиркнет спичкой – пламя трепыхнется, но не погаснет. И тогда веселый костер разгонит в стороны холод, а потом… а потом появится папа и спасет Глебку.
Глеб был единственным ребенком в семье, поэтому, несмотря на постоянное отсутствие отца дома, внимания получил в избытке. Мать чересчур опекала Глеба. Случись какая драка в нормальной пацанячьей жизни, стоит только прийти домой с синяком, мама тут же бежит выяснять, кто именно поставил фингал ее Глебушке.
Из-за такой опеки за Глебом закрепилось обидное прозвище – Стукач. Хотя он ни разу никого не выдал и не говорил матери, кто поставил ему синяк или разбил нос. Но ей не стоило большого труда выяснить, кто обидел ненаглядное чадо. Всех малолетних забияк в деревне она знала, и особенных дедуктивных способностей для расследования не требовалось.
Все, что оставалось Глебу – это мечтать когда-нибудь доказать пацанам, что он не стукач. Или сделать нечто настолько выдающееся, что заставит всех относиться к нему по-другому. Пробраться в дом Фамаиды, да еще выкрасть колдовскую книгу – это точно заставит их уважать Глеба! А может быть, он будет котироваться даже больше, чем Валька!
Глеб спрятался под одеялом с фонариком. Нужно дождаться, когда в доме все уснут, и не проспать этот момент самому. В доме Фамаиды свет горел только в одном окне.
Ночью в Колотуне такая темнота, словно деревню завернули в покрывало. Ни одного фонаря. Иногда можно было заметить холодные огоньки кошачьих глаз. Где-то в лесу ухал филин.
Когда свет в доме Фамаиды погас, Глеб выбрался через окно. Не зажигая фонарика, пробрался огородом до забора, за которым стоит дом. В темноте, с погашенным светом и зашторенными наглухо окнами, он казался еще страшнее, чем представлялось. Глеб тут же вспомнил все слухи, что ходили по деревне о Фамаиде. Страх холодным, сырым комком застрял где-то в животе.
Глеб быстро, словно за ним кто-то гнался, пересек огород и лег в траву у высокого крыльца. От страха показалось, что шум дыхания и стук сердца раздаются на всю округу. Немного успокоившись, он поднялся на скрипучее крыльцо и прижался ухом к двери. За дверью было слышно, как в сенях жужжит большая сонная муха и поскрипывают от ветхости половицы.
Глеб аккуратно открыл дверь. В сенях густо пахло пылью, лавандой и мышами. На цыпочках он прокрался до двери в избу и зажмурился от страха, потянув за ручку. В избе пахнет по-другому. Похоже на запах осеннего леса, выкошенного луга или ароматного травяного чая, который так любит заваривать бабушка.
Глеб включил фонарик. Сноп света выхватил из темноты добротную русскую печку, в которой еще тлели угли. Глеб удивился, что печку топили. На улице стояло лето, но самое странное, что ни днем, ни вечером он не видел дыма из трубы. Он заглянул в другую комнату, шаря светом фонаря по стенам, где висели старые фотографии и портреты каких-то людей. Коллодионные портреты давно уже умерших людей. Глеба всегда пугали такие фотографии. В них особый, черно-белый воздух. На них не бывает улыбающихся людей. Эпоха медлительных фотоаппаратов, когда людям приходилось сидеть неподвижно несколько минут, пока светочувствительный элемент проэкспонируется. Безжизненные фотографии без чувств, без эмоций. Просто отпечаток времени, когда всё было медлительным и неспешным. Словно сама жизнь замедлила ход.
Свет фонаря скользнул по нехитрой деревенской мебели, которая из-за старости казалась живой. Наконец Глеб увидел тот самый черный шкаф, где должна была храниться книга. Глеб открыл шкаф, доверху забитый какими-то тряпками и одеждой. Стал шарить под одеждой на полках в поисках книги и наконец нашел, что искал.
Книга оказалась огромной. Глеб удивился ее тяжести, сел на пол и стал разглядывать добычу, забыв от любопытства, где он находится.
Основательный, толстенный переплет. На ощупь похоже, что из кожи. В центре круг. В круг вписаны раскрытые ножницы. Глеб повертел книгу в руках, понюхал.
Он открыл книгу на середине. Пожелтевшие от времени страницы в свете фонарика казались еще древнее, чем есть на самом деле. Язык, которым написана книга, на первый взгляд понятен, но когда начинаешь вчитываться, понимаешь, что смысл многих слов ускользает. «При выполнении ритуала держи мысли в чистоте», – прочитал Глеб. Под текстом рисунок: книга, туго обмотанная нитками, в середине которой зажаты ножницы. На следующем рисунке изображена рука, держащая за нитку, привязанную к кольцам ножниц, книгу на весу.
