Свою вымазанную в крови рубашку я с отвращением швырнул на пол и, не отказывая себе в некотором ребячестве, вволю потоптался на ней. Потом провел некоторую ревизию в коттедже, наспех обыскав пару комнат и прибрав то, что могло бы помочь мне в грядущей стычке с Долышевым. Особенно меня порадовала упаковка ампул с буроватой жидкостью.
Попутно я убедился, что Альберт сказал правду: во всем этом громадном доме не было ни единого человека. Даже на чердаке, где я нашел только внушительного вида пулемет. И только из окна, вглядываясь в ночь, я видел какое-то шевеление в саду, где я еще совсем недавно прыгал, как сумасшедший клоун, пытаясь укрыться от пулеметного огня.
Альберт не соврал мне. И это делало мою ношу еще тяжелее. Если бы немец солгал, то у меня могло появиться хоть какое-то оправдание тому, что я оставил его лежать в коридоре в громадной кровавой луже. Но нет...
Урод ты, Зуев. Самый настоящий урод.
Я вышел прямо через парадную дверь, тяжело спустившись по ступеням. Пистолет я на всякий случай держал в руках, хотя в нем не осталось ни единого патрона. Около дверей торчали пять мужиков самого внушительного вида и с оружием в руках, которое они даже не думали скрывать. Хотя, собственно, в автоматах не было ни малейшей нужды, если бы дошло до драки, любой из этих мордоворотов мог бы свернуть меня в бараний рог одной левой.
Но они просто смотрели на меня. Смотрели настороженно и с опаской. Смотрели, будто случайно направив стволы автоматов в мою сторону. Смотрели, будучи готовыми в любой момент открыть бешеный огонь.
Я прошел мимо них и заковылял дальше по замощенной маленькими разноцветными плитками дорожке. Шел я не оборачиваясь, хотя буквально кожей чувствовал тяжелые взгляды, уткнувшиеся мне в спину. Фактически в любой момент можно было ожидать пулю между лопаток... Я шел, просто устало поднимал ногу и опускал ее снова, оказываясь уже на полметра ближе к воротам.
И я ушел. Никто из оставшихся без руководства людей Братства не попытался остановить меня. Они даже избегали встречаться со мной взглядом. Только смотрели.
Я вышел в широко распахнутые ворота и медленно побрел по дороге, погрузившись в ночную прохладу.
Иркутск.
Как я добирался туда? О, это был самый настоящий кошмар. Кошмар, длившийся почти неделю, которая показалась мне вечностью. Вполне возможно, это были самые ужасные дни в моей жизни. И если во Владивостоке садился на поезд человек, то в Иркутске сошла из вагона уже самая настоящая развалина, у которой руки тряслись, как у припадочного. А уж чувствовал-то я себя так, как будто с того дня, когда я беззаботно ходил на работу и ныл по поводу мизерной заработной платы, прошло не меньше ста лет. И все это время я, наверное, провел внутри железной бочки, которой играли в футбол сказочные великаны.
Кто был повинен в этом? Братство? Нет. Никто меня не тревожил. Ни люди Долышева, ни Старое Братство. Если они и следили за мной, то делали это достаточно умело и не вмешивались. Я был целиком и полностью предоставлен самому себе.
Уж лучше бы мне пришлось прорываться с боем. Это стало бы для меня облегчением. И все потому, что кольцо Рогожкина, кажется, решило взяться за меня всерьез.
Мне было плохо. Мне было очень и очень плохо. Настолько плохо, что это заметила даже проводница, которая обеспокоилась тем, чтобы дедушка не отбросил коньки прямо в вагоне. Я уверил ее в том, что помирать пока не собираюсь, а если уж вздумаю, то подожду, когда окончится ее смена. Похоже, это ее несколько успокоило.
Вот только сам я такой уверенности не ощущал. И вообще, вполне вероятно, что в моем случае смерть была бы наилучшим выходом из положения.
Лучше уж сдохнуть, чем так мучиться.
Внешне мои страдания почти никак не проявлялись. Подумаешь, сидит какой-то наполовину седой старик и часами пялится в одну и ту же точку, ничего вокруг не замечая. Мои соседи по купе – молодая семейная пара – вообще считали, что я тут решил немного подремать. Они даже разговаривали шепотом, чтобы меня не потревожить.
Но даже если бы они орали во все горло, я, скорее всего, ничего бы не услышал, потому что в это время общался исключительно с собственным мозгом. Похоже, этот бедняга просто не мог разобраться в потоке самых разнородных чувств, затопивших его. Здесь были и ненависть, и усталость, и боль, и даже любовь.
Я тонул в этих ощущениях. Падал в бездонный черный колодец, наполненный собственным безумием. Умирал и снова возрождался. Я видел лица людей, которых никогда не знал.
Практически не ощущая своего тела, я болтался по бушующему океану сумасшествия, подобно потерпевшему кораблекрушение моряку, и мой хиленький плотик угрожал развалиться в любой момент. И я подтягивал канаты, обвязывал доски, цеплялся за бревна руками, ногами и зубами в попытке оттянуть неизбежный конец до той поры, когда я закончу свои дела.
