Та самая девчонка-снайпер, что бегала вместе с Рогожкиным. Та, которую я нокаутировал на лестнице, не захотев принимать на руки еще и ее кровь. Вон и синяк от моего удара все еще не полностью сошел.
А на этот раз она была мертвой. Мертвой окончательно и бесповоротно. И я уже не мог просто оттолкнуть ее и идти дальше.
Сколько ей было лет? Семнадцать? Восемнадцать? Господи... Я только что убил ребенка.
В этот момент я был исключительно противен сам себе.
Герой всех времен и народов Антон Зуев, борющийся за свободу и при этом убивающий детишек направо и налево.
Наплевав на все и вся, я опустился на колени и осторожно накрыл девчушку каким-то покрывалом, сдернутым с ближайшего дивана. Но даже когда ее лицо исчезло под расшитой зелеными лебедями тканью, я мог различить этот удивленный и немного испуганный взгляд навек застывших голубых глаз. Я смотрел на это своим внутренним взором. И понимал, что теперь буду видеть эту картину вечно.
Я сидел и молчал в память всех, кого я так или иначе спровадил на тот свет. И хотя не все из них заслуживали жалости, но я все же скорбел по ним. И по тому, во что же я превратился. Безжалостный и бескомпромиссный убийца. Вышедший на охоту волк-одиночка, готовый перервать глотку любому, кто встанет у него на пути.
Мне было плохо. Плохо не физически, хотя телу тоже здорово досталось. Но больше всего меня беспокоила моя мерзкая душонка.
Я просидел так минут пять, вспоминая все свои многочисленные прегрешения и искренне желая провалиться сквозь землю от стыда. И все это время на меня осуждающе смотрели голубые глаза, беззвучно шевелились губы, посылая мне свое последнее проклятие, а по простой вязаной кофточке медленно расползалось большое кровавое пятно.
Если бы сейчас кто-нибудь вошел сюда, то смог бы взять меня голыми руками. Не думаю, что я был в состоянии оказать хоть какое-то сопротивление. Да и не стал бы. Но никто не вошел. Никто даже не поинтересовался, кто и зачем здесь стрелял.
И причина заключалась не в измененной вероятности – мои кольца молчали, не подавая даже признаков жизни. И даже ощущение близкой опасности вдруг отступило.
Во всем мире остались только я и моя печаль.
А потом я увидел еще одно видение, которое обожгло меня подобно вспышке молнии.
Оля. Моя Ольга. Оленька. Любимая... Она смотрела на меня точно таким же обвиняющим взглядом. И ее губы тоже шевелились, произнося какие-то неслышимые мне слова. Я смотрел ей в лицо и только в лицо, не смея опустить глаза и опасаясь увидеть на груди точно такое же кровавое пятно.
Ольга.
Видение исчезло, растаяв в глубине моего разума.
Оля.
Я поднял голову. Встал, наклонился и, подобрав два валявшихся у самых моих ног патрона, перезарядил пистолет.
Две пули. Две пули против целого центнера свинца, который готовы обрушить на меня засевшие в доме прихвостни Долышева.
Две пули. Мне хватит и одной, чтобы наградить немца тем, что он заслуживает, посылая вместо себя на смерть эту девчонку. Ведь он не мог не понимать, что я способен положить половину здешних охранников, если дойдет до дела. Почему же он укрылся за их спинами? Почему не вышел навстречу?
Сейчас я все выясню. Раздам всем сестрам по серьгам.
Я должен пройти свой путь до конца.
Обуреваемый холодной ненавистью и чувствуя, как наполняются неподъемной тяжестью кольца на моей руке, я шагнул вперед и вышел в ярко освещенный коридор, сразу же заметив стоящую метрах в пяти от меня человеческую фигуру. Я знал, кто это. Я сразу же узнал его. Альберт. Тот, за кем я пришел.
Он стоял спиной ко мне и, кажется, не видел меня. Или, возможно, делал вид, что не знает о моем присутствии.
Можно было просто поднять руку и выстрелить, но я не мог. Даже такие уроды, как этот, не должны умирать от удара в спину. А еще я хотел видеть его лицо, прежде чем он поймет, что смерть пришла за ним.
– Повернись, – окликнул я его. – Повернись...
– Я тебья ждал.
– Знаю. Тебя предупредил тот пацан, которого мне следовало пристрелить на месте.
Альберт медленно покачал головой и ухмыльнулся:
– А вот и ньет. Менья предупредийль Роман. Он зналь, что ты прийти сюда. И велель мне ждать.
– Да хоть папа Карло. Ты ждал меня. Я пришел. Чего же ты теперь ждешь. Давай, попробуй поднять свой автомат, и я со спокойной совестью разнесу тебе мозги.
Проклятущий немец только улыбнулся:
– Нье совсем я поняль. Кто есть папа Карльо? Мнье это имя не знакомьйо.
– Не важно. Давай! Чего же ты ждешь? Стреляй. И я клянусь богом, что убью тебя.
– Нье будь такой самоуверенний. У менья – это. – Альберт похлопал по висящему на плече автомату. – А у тебья всего лишь пистльет с двумья патронами.
Видимо, я все же позволил удивлению просочиться наружу, потому что он соблаговолил пояснить:
– Я видель, как ты заряжайл его. Смотрейл в щелочку.
Я нахмурился. Видел и не выстрелил? Почему? Он же мог подловить меня безоружного и практически беззащитного. Почему он не стал стрелять?
Очевидно, я чего-то не понимаю.
