Как ни боялась я об этом думать, последний день все-таки пришел. С Питером я попрощалась еще накануне – он уехал проведать свою мать, которая жила на Девонском побережье. В аэропорт меня должна была везти Люська – ей все равно надо было по делам в Лондон. С Тони мы договорились попрощаться в Скайхилле. Я бы не вынесла пытку тремя часами дороги и расставанием в аэропорту. Нет уж, лучше сразу.
С утра Тони уехал в Стэмфорд, а я неприкаянно бродила по дому. Вещи уже были собраны, в том числе и бутылка сверхдорогого виски для Федьки. Я попрощалась со слугами, раздала чаевые (выданные Люськой), подкараулила Джонсона в коридоре.
– Эйч! – прошипела я, оглянувшись по сторонам.
С именами у нас так ничего и не вышло. Похоже, англичанину не по зубам произнести «Света», получается либо «Свэта», либо «Свьета». От Тони и Питера я терпела это стоически, но Джонсон был перфекционистом и сильно огорчался, что не может повторить правильно. Вариант «Лана» меня не устраивал, поскольку ассоциировался с названием антистатика для белья. С другой стороны, ему не нравилось с моей стороны ни Хэлари, ни Хэл, ни Боб в качестве сокращения от Бомбея. В результате мы, как парочка заговорщиков, стали звать друг друга по первым буквам имен – Эс и Эйч.
– Тебе, конечно, глупо предлагать чаевые? – спросила я, гадко ухмыляясь.
– Издеваешься? – обиделся он.
– Но согласись, я же должна была спросить – для протокола? Вот, это тебе, – я протянула ему бутылку бренди, купленного в Стэмфорде. – Вообще-то я по бренди не специалист, но сказали, что хорошее.
– Спасибо, Эс, тронут. А это тебе. С автографом – от призрака[2], – сказал он с нажимом, вручая хорошо знакомую книгу.
– Так это все-таки ты? – не столько удивилась, сколько обрадовалась я. – Почему-то так и думала. Кстати, можешь выпустить второе издание – дополненное.
– Не думаю, что лорду Питеру это интересно, – махнул рукой Джонсон. – Приезжай еще, Эс!
– Подожди! – крикнула, когда он уже почти ушел. – Три месяца хотела спросить. Где колокол, в который ты звонишь перед едой?
– Это запись, Эс, – снисходительно объяснил Джонсон.
Обедали мы с Люськой вдвоем. Было как-то совсем уж похоронно, разговор не клеился. Люська почти ничего не ела, грустно думала о своем, на вопросы отвечала невпопад.
– Не проспи! – сказала она, когда, покончив с кофе, мы вышли в холл.
И вот, вместо того чтобы провести последнюю ночь так, чтобы она запомнилась надолго, мы с Тони снова мусолили одно и то же: «не уезжай!» – «я не могу!».
Твое «не хочу, чтобы ты уезжала» звучит как жалоба обиженного ребенка, у которого отнимают игрушку, подумала я. Если б ты сказал всего одно слово – почему я не должна уезжать… Тогда я хотела бы остаться не меньше, чем ты хочешь, чтобы я осталась. Впрочем, я и так хотела. Но… не могла.
Разумеется, все продолжилось моими слезами и его утешениями, а завершилось вполне логически. И хотя было очень хорошо, но – с оттенком горечи. Быть может, в последний раз – я никак не могла избавиться от этого чувства.
Уснули мы, когда начало светать и запели птицы, а в семь уже встали. В честь моего отъезда даже завтрак накрыли в восемь. Забрав из комнаты последние мелочи, я подошла к портрету Маргарет. И хотя на меня смотрела вовсе не она, а просто ее написанное анфас изображение, я почувствовала что-то теплое, радостное. «В портрете есть часть моей жизненной силы. Ведь его написал человек, который меня любил и которого любила я», – вспомнила я ее слова.
Накрапывал мелкий дождик. Люська уже сидела в своей красной «Ауди», Бобан грузил чемоданы в багажник. Фокси и Пикси вышли на крыльцо, грустно опустив головы и хвосты. Я обняла их, поцеловала в мокрые носы. Тони стоял поодаль и смотрел на меня так, что внутри все перевернулось. В его взгляде было то, что я хотела услышать, но… он молчал.
Он прижал меня к себе, поцеловал и долго-долго не отпускал, пока Люська не посигналила: пора ехать.
– Позвони мне сразу, как прилетишь, хорошо? – прошептал Тони.
Когда мы выехали за ворота и оказались на дороге, я уткнулась лбом в стекло, чтобы Люська не заметила, что я плачу. Вытерев украдкой слезы, я повернулась к ней и удивилась странному выражению ее лица. Она хмурилась, но откуда-то изнутри пробивалась улыбка, которую ей никак не удавалось спрятать.
– Ты что, рада, что я уезжаю? – глупая обида добавилась к той боли, которая рвала меня на куски, и я не смогла удержаться.
Люська улыбнулась так, что мне показалось: из-за туч выглянуло солнце.
– Светка, я сделала тест. Сегодня. Я беременна!
Я смотрела на нее, ничего не говоря. Ее улыбка погасла, она напряженно сдвинула брови.
– Захоржевская, мать твою за ногу… Сколько?
Встречная машина истошно загудела: мы выехали за осевую.
– Смотри на дорогу, овца! – заорала я.
Люська остановилась у обочины и повернулась ко мне.
– Сколько? – повторила она. – Задержка – сколько?
– Две недели.
– Тест?
– Да.
– И?..
– Да…
– Твою мать… Но как? Вы что, не?..
– Тебе надо рассказывать, что нет стопроцентных средств? – огрызнулась я. – Или думаешь, я специально?
– Он знает?
– Нет, – вздохнула я.
