Самым тяжёлым для меня был первый месяц военных будней. Вооружение и защита были неимоверно тяжёлыми - около пятнадцати килограмм! А ведь мне ещё надо было двигаться во всём этом. Не просто двигаться, а прыгать, бегать и скакать невесомым кузнечиком! Спустя уже час желание снять всё это дерьмо с себя становится непреодолимым. Вечно чешется башка под шлемом, начинаешь чесать и ощущаешь зуд на шее, подмышкой, в заднице! И столько усилий приходится тратить на то, чтобы подобраться к зудящему месту, что гораздо проще, оказывается, отвлечься и даже не пробовать чесаться. Ты постоянно потеешь, устаёшь, мозги просто запекаются под чёртовым шлемом! Обычному человеку всех этих факторов достаточно для лютой ненависти ко всему живому! Но ты терпишь, ходишь три часа в этом, снимаешь при первой же возможности, но, как правило, примерно через полчаса, снова надеваешь всё на место! Ты стараешься чесаться как можно реже, пьёшь воду только в случае крайней необходимости, ибо галлонов не напасёшься! При всём этом ты умудряешься смотреть по сторонам, держать оружие наготове, думать головой - а это очень сложно в таких-то условиях. Уже спустя неделю случается чудо - ты привыкаешь к местному климату, к своей тяжёлой экипировке и другим ощущениям - бесконечному зуду, жажде, поту в три ручья и прочему. Это только начало - всего лишь неизменные факторы существования солдата на войне. Но вот это самое начало, так сказать, делает всю погоду. Мне никто не дал недели на то, чтобы я привыкла ко всему этому. Я просто всё это на себя надела и пошла... в мир, в котором нет мира. Там люди умирают на каждом углу, бесконечные взрывы, слёзы, крики и мольбы. Там люди мёртвые валяются, именно валяются, как ненужные игрушки! Там женщин насилуют на открытых местностях! Детей убивают, дети убивают! Когда в тебя стреляет десятилетний ребёнок, ты просто не знаешь, что, мать его, делать! А надо стрелять в него... Надо стрелять! В свой первый день на передовой я никого не убила, но... вечером у меня была истерика! Весь день терпела, а когда я просто ощутила покой в палатке, сняла с себя всё это, то меня прорвало! Уилл обнял меня, ничего не говоря, только утешающе шипя. Я перед ним извинялась, а он говорил плакать ещё, чтобы всё вышло.
С каждым днём становилось только хуже. Умирали люди, умирали те, с кем я вчера разговаривала. Наш отряд редел, на смену одним приходили другие сержанты, с каждым новым человеком было только ещё сложнее общаться. Было страшно дружить с ними. Я быстро поняла, что война меняет всех без исключения и что на войне у тебя только два варианта: либо сдаваться, либо бороться. И если ты борешься за свою жизнь, то будь готов убивать. Сегодня ты видишь войну, кровь, убийства, слышишь стрельбу, взрывы и крики. А завтра ты сам вынужден стрелять, взрывать, убивать. С каждым днём становилось только хуже: я пришла девчонкой и потеряла последние отголоски невинности. Это произошло даже слишком быстро, на самом деле, потеря невинности в любом проявлении - дело двух минут.
