Сам бой помню плохо. Рамон хрипло — у него опять начался приступ астмы — приказал отряду рассредоточиться; мне, в частности, поручалось во что бы то ни стало вывести из-под огня одного раненого бойца, служившего при Рамоне кем-то вроде адъютанта и порученца, — некоего Мартинеса Камилоса. И я потащил на себе упирающегося всеми конечностями партизана, который беспрестанно грозил мне, проклинал меня, умолял и подкупал какими-то мифическими сокровищами — лишь бы я отпустил его обратно, к своим братьям по оружию, чтобы сражаться и умереть вместе с ними… Но я, конечно, не слушал и волок его дальше. К тому времени я уже привык, что приказы Рамона надо выполнять в точности и не рассуждая. И я не боялся, что гневные вопли Мартинеса привлекут противника — даже я слышал их как сквозь вату: вокруг рвались гранаты, щелкали ружейные выстрелы, ухали минометы и трещали пулеметные очереди; огонь противника был сосредоточен на том месте, где оставались наш командир и горстка повстанцев. Трупы скатывались по склону ущелья — трупы рейнджеров, и это вселяло пусть и призрачную, но надежду. (Значительно позже я узнал, что против нас, семнадцати человек, из которых только девять могли держать в руках оружие, было брошено пять батальонов, это порядка трех тысяч — трех тысяч! — солдат. И в ходе боя солдаты вынуждены были отступить — под тем предлогом, что ущелье кишит партизанами и они, солдаты, несут огромные потери…)
Пока я не стрелял, боясь обнаружить себя, но в душе воздавал хвалу Господу — в которого, как и всякий добропорядочный советский человек, не верил ни на грамм, — так вот, в те минуты я благодарил Бога только за то, что не ранен и что у меня на плече болтается «Гаранда», а не М-2 — пусть и тяжелая, зато более пригодная для прицельного огня автоматическая винтовка.
Стрелять мне так и не довелось. Незамеченные, мы выбрались с поля боя и затаились среди деревьев заброшенной апельсиновой плантации. Укрытие было не ахти какое, любой вражеский солдат заметил бы нас, окажись он поблизости… Но пока вокруг не было никого, канонада понемногу стихала, и я надеялся, что Рамону удастся вырваться из окружения. Я перевязал Мартинеса, и ночь мы провели под сенью засыхающих под солнцем, неухоженных деревьев. Утром я сказал моему спутнику: пойду осмотрюсь. Мартинес, в полузабытьи от потери крови, ухватил меня за рукав и жарко зашептал, что нельзя, Гринго-бой, мы должны немедленно двигаться к Наранхали, контрольной точке сбора отряда, я не должен бросать его одного, слышишь, Гринго-бой, не должен, потому что Рамон приказал вытащить его, что он должен… я должен… мы должны… В общем, у него начинался бред. Я мягко высвободился и пополз на вершину холма — осмотреться. Оставив ему «Гаранду» — на всякий пожарный.
Солнце нещадно лупило мне в спину, на небе не было ни облачка, и без всякого бинокля все было видно прекрасно.
Если верить карте, подо мной лежала деревня под названием Ла-Игера — десяток серых домишек под соломенными крышами, беспорядочно разбросанных по склону, крошечная церквушка, школа, напоминающая сарай, и сараи, напоминающие многоместные деревянные нужники, — картинка, в общем, вполне привычная для Боливии… Вот только подозрительно много народу. И все как один военные — не иначе, здесь полевой лагерь противника. Офицеры веселые, вроде бы даже пьяные, до меня доносятся смех и песни. Ничего не скажешь, удачное место мы выбрали для привала. Мартинес прав, надо убираться отсюда подальше, поскорее в Наранхаль, где нас ждет Рамон…
Я уже собрался незаметно отступить, как в небе отдаленно застрекотало, с запада показались два военных вертолета, забликовали на солнце бешено вращающимися винтами и сели аккурат на картофельное поле за деревней. Не дожидаясь, пока лопасти остановятся, из геликоптеров выскочили несколько человек в форме — званий на таком расстоянии было не разглядеть. Пригибаясь и придерживая фуражки, чтоб не снесло вихрем, они споро побежали к деревне.
Явно что-то назревало. Впрочем, что именно, меня уже заботило мало, хуже, чем сейчас, быть уже не могло, нам следовало выбираться отсюда, воссоединиться с выжившими из отряда — но я почему-то задержался.
И, как выяснилось, хуже быть могло. И стало.
Коротко посовещавшись, военные рассредоточились на заднем дворе школы-сарая, двое солдат ненадолго исчезли за покосившейся дверью. И вышли они оттуда не одни — с пленным. В драной камуфляжной куртке. Со связанными за спиной руками. С длинными спутанными волосами до плеч и курчавой небольшой бородой. Счастье еще, что я оставил «Гаранду» Мартинесу — иначе бы не выдержал и открыл пальбу. А так мне оставалось только наблюдать, кусая локти от бессилия что-либо исправить. Как пленному развязали руки. Как о чем-то спросили. Тот кивнул, ответил односложно. Как зачитали ему какую-то бумажку. Пленный слушал бесстрастно, потирая запястья.
Запястья, на каждом из которых блестело по часам.
