Если до этого еще оставались какие-то сомнения, то теперь они исчезли: Рамон, наш несгибаемый Рамон попал в руки врага. Только он носил двое наручных часов — свои и лейтенанта Карлоса Коэлло, своего погибшего друга…
Дальнейшее произошло быстро, деловито и спокойно.
Рамона поставили к стене школы.
Один из офицеров (много позже я узнал его имя: Марио Теран) занял позицию напротив, метрах в десяти. Поднял к плечу М-2. Прицелился.
Рамон вскинул руку, что-то, кажется, крикнул.
Из ствола вырвалось облачко дыма…
Смотреть остальное я уже не мог. Я скатился по склону холма со своей стороны и какое-то время лежал неподвижно, кусая кулак и глядя вверх, не заботясь о том, что меня могут заметить. В небе лениво кружили стервятники, в траве копошились насекомые, со стороны деревни слышались невнятные приказы, молотили воздух работающие пропеллеры вертолетов. Жизнь продолжалась. Только уже без неистового Рамона.
Его расстреляли, это ясно. Значит, и АНОБ перестала существовать — поскольку, лишившись легендарного предводителя, она лишилась и своего центрального стержня, своей основы и опоры. А это значит, что безвозвратно погибло и наше великое дело — дело, которое могло изменить ход всей мировой истории…
Вот уж не думал, что сейчас, по прошествии стольких лет, давние события вновь напомнят о себе — да не просто напомнят, а ввергнут в яростный водоворот, способный утопить тебя в мгновенье ока…
Не спалось…
…В мадрасе Раккаль ибн Халиль учиться не любил, ни с кем из однокашников не дружил и среди учителей слыл мальчиком замкнутым, агрессивным, заторможенным в умственном развитии. И действительно, он отставал по всем без исключения предметам — кроме, пожалуй, химии, да и то лишь в тот период обучения, когда проходили экзотермические реакции, в просторечье именуемые горением.
Раккаль родился в конце семидесятых, уже в Боготе, куда из Ирака перебрались его родители, спасаясь от очередной войны с грязными израильтянами, да покарает их Аллах.
Израильтян маленький Раккаль ибн Халиль ненавидел. Презирал он также белых, негров и латиноамериканцев. Узкоглазых тоже не жаловал. Равно как не пылал любовью к своим родителям-арабам, трем братьям и двум сестрам.
Огонь — вот единственное, что любил Раккаль в этом мире, что влекло его, звало, манило и снилось ему по ночам, вызывая бурные поллюции. Огонь. Зазевайся на миг — и он вырвется на свободу, будет жрать все подряд, без разбора, ползти вверх по стенам домов, залезать в квартиры, гладить их обитателей пламенными пальцами… О, как они были похожи — неукротимые, вечно голодные юный Раккаль и огонь!
На заднем дворе полуразвалившегося пятиэтажного здания на окраине Боготы, где ютились такие же, как он сам, как его семья, нищие выходцы с Ближнего Востока, среди мусорных баков, в компании только мух и бродячих блохастых собак, он с утра до вечера поджигал всякий хлам — рассохшиеся ящики, старые газеты, сгнившие, полные клопов матрацы, сломанные телевизоры (лампы лопались с таким восхитительным треском!) — поджигал, а потом садился в сторонке и смотрел на огонь, смотрел, смотрел…
Полиция так и не выяснила причину пожара, в результате которого дотла сгорел полуразвалившийся пятиэтажный дом на окраине Боготы — вместе со всеми его обитателями, нищими выходцами с Ближнего Востока. Впрочем, полицейские не очень-то и старались.
Он с детства обожал маисовые лепешки. Важно, чтобы они были поджарены на банановом масле и пропитаны кокосовым сиропом. И запивать надо обязательно кофе. Промолотым вручную, только вручную, в скрипучей старой кофемолке с деревянным корпусом, каких нынче уже не выпускают. И сваренным на медленном огне в прокопченном кофейнике.
Возраст и значительное положение в обществе — как-никак второй человек в полицейском участке — не изменили его кулинарных пристрастий.
Теперь маисовые лепешки готовила и заворачивала в пакет жена, а не мама, но мама научила жену готовить точь-в-точь такие же лепешки и научила правильно заворачивать, чтобы лепешки ни в коем случае не слиплись.
Молотый женой кофе он приносил с собой в участок в граненой банке толстого стекла, заткнутой пробкой из пробкового дерева. Из нее не улетучивалось ни запашинки. Не то что из нынешних банок с винтовыми крышками.
Кофе, маисовые лепешки да еще спокойствие на вверенном участке — вот и все, что нужно для хорошего дня. Все остальное уже имеется: жена, мама и пятеро непоседливых мучачосов.
А после кофе и лепешек нужно закурить. Удовольствие, недоступное в детстве. Курил он тонкие мексиканские сигары, аккуратно обрезая кончик острым ножом с широким лезвием, лично изъятым двадцать лет назад, в начале полицейской карьеры, у бесноватого Сандро Пастерильо.
