Тихий звук привлек их внимание. Скрип. Майя Сен сидела на полу, спиной к стене. Перед ней лежал не планшет. Она нашла кусок обугленной пластмассы (возможно, от какого-то сгоревшего прибора) и углем от нее водила по относительно чистому участку металлического пола станции.
Она рисовала.
Но это были не карты. Не попытки общения. Даже не спирали в чистом виде.
На полу возникали абстрактные, пугающие формы:
Витки Тьмы: Черные, плотные спирали, которые не расширялись, а сжимались внутрь, к невидимой точке, затягивая взгляд в бездонную воронку.
Скопления мелких, жирных точек, сливающихся в аморфные пятна, как стаи микроскопических тварей, пожирающих поверхность.
Линии, ветвящиеся под неестественными углами, повторяющие сами себя в уменьшающемся масштабе, уходя в бесконечную сложность, от которой рябило в глазах. Они напоминали схемы нейронных сетей, но извращенные, нечеловеческие.
Резкие, рваные линии, пересекающие композицию, как шрамы на ткани реальности. Вокруг них концентрировались точки и витки.
Она рисовала с сосредоточенной интенсивностью, ее дыхание было частым, поверхностным. Она не смотрела на них. Она смотрела сквозь пол, в самое сердце пульсирующей сети Колыбели. Ее искусство стало окном в процесс ассимиляции, в суть чужого разума, для которого они были лишь ресурсом. Это был не бред. Это был отчет ее деградирующего сознания, захваченного паттерном Колыбели. Пугающий, абстрактный иероглиф их предназначения – стать частью этой фрактальной тьмы, этих сжимающихся витков, этих точек поглощения.
Джулиан и Элиас смотрели на рисунок, потом друг на друга. Страшная теория Элиаса обретала зримое, пусть и абстрактное, воплощение на пыльном полу станции «Глубина». Колыбель не просто убивала. Она разбирала их. Стирала все человеческое. И готовила оставшуюся биологическую машину к включению в свой грандиозный, чудовищный цикл перерождения. Они были не колонистами. Они были урожаем. И жатва была в самом разгаре.
Тяжелое знание о цикле Колыбели висело в воздухе станции «Глубина» гуще пыли. Оно не давало надежды, лишь ускоряло внутренний отсчет. И этот отсчет для Майи Сен подходил к концу. Ее рисунки углем на полу – те самые витки тьмы и фрактальные щупальца – застыли незавершенными. Она сидела, скрючившись, спиной к стене, обхватив колени. Ее взгляд был устремлен куда-то в пространство перед собой, но не на рисунок, не на людей. В пульсирующем свете аварийной лампы ее лицо казалось восковой маской.
Джулиан осторожно подошел, присел перед ней. Он взял бутылку с водой. «Майя… Пить?» – его голос звучал неестественно громко в гудящей тишине. Он сделал простой жест: поднес воображаемый стакан ко рту, наклонил голову.
Майя медленно перевела на него взгляд. В ее глазах не было узнавания, лишь туманное любопытство, как у животного. Она не ответила жестом. Не кивнула. Ее пальцы нервно перебирали ткань на коленях комбинезона.
Джулиан настойчивее повторил жест, поднес к ее губам настоящую бутылку. «Вода. Пить. Тебе.»
Майя вздрогнула, когда пластик коснулся ее губ. Ее рука дрогнула, поднялась. Но не для того, чтобы взять бутылку. Ее пальцы схватили воздух возле бутылки, сжались в кулак, потом разжались, описав в воздухе нечто невнятное – не жест, а судорожное подергивание. Она издала гортанный звук: «Аа…» – без интонации, без смысла. Ее рука упала обратно на колено.
«Сложные жесты… ушли…» – прошептал Джулиан, отодвигаясь. Боль врача, видящего необратимое поражение мозга, смешивалась с личным горем. Майя, блестящий лингвист, создававшая системы общения, потеряла последний мост к другим. Остались лишь базовые рефлексы: отдернуть руку от горячего, повернуться на громкий звук, схватить предложенную еду машинально.
Элиас подошел к незавершенному рисунку на полу. Он надеялся увидеть новый образ, новую страшную подсказку. Но Майя не возвращалась к нему. Вместо этого, ее рука, лежавшая на колене, вдруг зашевелилась. Большой палец начал водить по указательному. Сначала медленно, потом быстрее. По кругу. Маленькая, бессмысленная спираль на собственной коже.
«Нет…» – Элиас почувствовал, как сжимается горло. Он взял с пола кусок угля, который она использовала. Осторожно протянул ей. «Майя… Рисуй. Пожалуйста.» Он ткнул пальцем в незавершенную работу.
Майя взглянула на уголь. Ее глаза на мгновение оживились чем-то похожим на интерес. Она взяла кусок. Ее пальцы сжали его так крепко, что уголь крошился, пачкая кожу. Она наклонилась к полу… но не к старому рисунку. Она начала водить углем рядом. Не фракталы. Не воронки. Простые, грубые спирали. Одна за другой. Круг за кругом. Они налезали друг на друга, сливаясь в черное пятно. Она водила углем снова и снова по одному месту, углубляя борозду, пока под слоем сажи не исчез металл пола. Это был не рисунок. Это было ритуальное действие. Механическое повторение одного паттерна – того самого, что Колыбель вбила ей в подкорку.