Майя Сен сфотографировала лица у гидропоники: восторг, замешательство, суеверный страх. Эллиот Финн смотрел на ростки с благоговением, как на святыню. Миа Роуз быстро рисовала – не сами ростки, а их тени, падающие на металл модуля. Тени казались слишком густыми, слишком резкими, почти живыми. Джекс Риггс, наблюдавший за этим, хмуро отвернулся и потянулся за бензорезом. Ему нужно было резать эти чертовы корни под фундаментом. Они были слишком упругими, слишком… настойчивыми. Как будто сопротивлялись вторжению в свою сеть. Он поймал себя на мысли: «Рай? Или теплица?» И отогнал ее прочь. Работа ждала. Но холодок под сердцем остался.
А над долиной «Надежда» по-прежнему царила та же абсолютная, всепоглощающая тишина. Она не была нарушена ни гудком техники, ни восторженными возгласами, ни шелестом невероятно быстро растущих земных семян. Она просто была. Как страж. Как терпеливый наблюдатель. Как колыбель, готовая принять в свои объятия все, что в нее положат. И вырастить.
База «Заря» выросла из хаотичного лагеря в упорядоченное поселение с пугающей скоростью, словно подчиняясь тому же невидимому импульсу, что заставлял расти редиску. Модули – жилые, лабораторные, инженерные, командный центр – встали на расчищенных участках, их металлические бока блестели под чужим солнцем. Они казались игрушечными на фоне бескрайней, молчаливой долины «Надежда», но внутри кипела жизнь, гудящая, яркая, человеческая. И все же, эта человеческая энергия ощущалась хрупкой, временной, как огонек свечи в огромном, темном зале.
Гидропонные фермы стали сердцем и чудом «Зари». То, что начиналось с лотков с редиской, превратилось в лабиринт сверкающих труб и резервуаров, где зелень бушевала с неприличной щедростью. Пшеница вымахала в человеческий рост за неделю, колосья тяжелые, золотистые, неестественно крупные. Томаты, размером с кулак, гроздьями свисали с кустов, их кожица лоснилась под лампами, как полированная. Салаты образовывали плотные, хрустящие кочаны за считанные дни. Урожай собирали ежедневно, и запасы росли с угрожающей скоростью.
«Это не сельское хозяйство, это фокусы, – ворчал Джекс Риггс, протирая тряпкой экран управления системой вентиляции в инженерном модуле. – Эти чертовы споры!» Его главным врагом стала не поломка, а пыль. Тонкая, серебристо-серая пыль, проникавшая повсюду. Она оседала на консолях, забивала фильтры тончайшей очистки, мерцала в лучах искусственного света, как микроскопические осколки стекла. Она была повсюду – снаружи, приносимая ветром, и, что тревожнее, внутри, словно генерируемая самими модулями или… людьми. Джекс чистил, герметизировал стыки, модернизировал фильтры, но пыль возвращалась. Она была навязчивой, как назойливая мысль. «Как будто планета… шелушится», – пробормотал он, сдувая пылинку с платы.
Физическое состояние колонистов было зеркалом гидропоник. Люди расцветали. Хронические мигрени отступили. Старые травмы коленей и спины перестали беспокоить. Кожа разгладилась, глаза заблестели. Даже седина, казалось, замедлила свое шествие. Они просыпались отдохнувшими, полными сил, которые требовали выхода. Рабочие смены удлинялись без жалоб. Спортивные тренажеры в небольшом отсеке отдыха редко пустовали. Была в этой энергии что-то… неестественное. Не радостный подъем, а скорее, биологическое ускорение, как у растений в лотках.
«Параметры стабильны, – докладывала Кассандра Блэйк на Землю, стоя перед камерой в только что смонтированном комцентре. Ее лицо светилось уверенностью и здоровьем. – Урожайность превышает плановые показатели на триста процентов. Физическое состояние команды – оптимальное. Адаптация проходит феноменально гладко. База „Заря“ полностью функциональна и расширяется согласно графику, с опережением». Она жестом обозначила голограмму базы за спиной – аккуратный, растущий кластер. «Колыбель не просто гостеприимна. Она… поддерживает нас. Создает идеальные условия. Мы не просто выживаем, мы процветаем. Рекомендую ускорить подготовку второй волны колонистов и грузов». В ее голосе звучала непоколебимая убежденность. Рай оправдывал свое название. Сомнения были для слабых.
В тени этого триумфа работал Элиас Вернер. Пока другие наслаждались салатами из космически быстрых овощей, он копался в образцах, принесенных с границы базы и из неглубоких шурфов. Его лабораторный стол был завален не зелеными ростками, а камнями, образцами почвы, кусочками того самого плотного «войлока» корней и странными, хрупкими, похожими на обожженный пластик, фрагментами местной «мертвой» органики. Они были повсюду под тонким слоем почвы – обломки, окаменелости? Ничего живого, только эти инертные кусочки. Он рассматривал их под микроскопом, сканировал спектрометром, пытался растворить в реактивах. Результаты были обескураживающими.