«Мы… попробуем… Джекс… заряд… бум… но… сила… огромна… регенерация… видела… в данных… шанс… мал… очень мал…» Он потер лоб, на котором выступила светящаяся испарина. «Джулиан… плохо… держится… но… сдаётся… Лео… план… его план… но Лео… там… в станции… пустой… как…» Он не мог закончить мысль. Имя «Майя» застряло у него в горле. «Все… кончается… здесь. Сырье… все… сырье…»
Голос Элиаса стал тише, монотоннее. Интонации исчезли. Он перестал описывать. Он начал бормотать. Отрывочные фразы, обрывки понятий, сливающиеся с гулом.
«Корни… светят… ярко… красиво… страшно… Рисунки… Майя… спирали… витки… тут… везде… витки…» Он смотрел на пульсирующие узоры на скале перед собой. «Рай… зеленый… трава… быстро… росла… хорошо… было… обман… ложь… ловушка… пасть…» Он замотал головой, как будто отгоняя муху. «Слова… тяжело… уходят… как вода… песок… Разум… тает… свет… гул… уносит…»
Пауза. Дольше. Его дыхание стало поверхностным, синхронизированным с ритмом инкубатора. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Он смотрел в пульсирующую бездну, и в его глазах, еще мгновение назад полных ужаса и отчаяния, появилось странное отсутствие. Пустота, на которую накладывалось гипнотическое очарование света и ритма.
«Тишина… нужна… тишина… но громко… очень громко… Оно… говорит… гудит… зовет… Идти… вниз… к свету… тепло… там… хорошо… конец… шуму… в голове…» Его голос стал шепотом, почти детским лепетом. «Не-не… надо… записать… еще… но… что? Забыл… Важно… что-то… важное… Земля… рай… нет… не рай… ад… молчи… ад…»
Он снова замолчал. Микрофон дрожал в его ослабевшей руке. Красный огонек рекордера все еще мигал – немой свидетель агонии разума. Элиас попытался снова заговорить, но из его рта вырвались лишь бессвязные звуки:
«Га… гло… Коле… бель… сы… сырь… ом… ммм… Мм-мм… Так-так… Тук-тук…»
Он повторял эти слоги, все тише, все монотоннее, его голос сливался с гулом Колыбели, его покачивание головой входило в резонанс с пульсацией света. Его глаза окончательно остекленели, отражая лишь слепящую голубизну инкубатора. Лингвист, хранитель слова, последний летописец гибели, замолк. Остался лишь биологический автомат, настраивающийся на ритм хозяина.
Элиас Вернер стоял неподвижно несколько секунд, его тело легонько покачивалось, губы беззвучно шевелились, повторяя бессмысленный ритм. Потом его рука с рекордером дернулась. Не осознанное движение. Рефлекс. Отторжение чужеродного предмета. Он посмотрел на маленькое устройство в своей руке, как на что-то непонятное, мешающее.
С резким, почти отвращенным движением он швырнул рекордер. Он не в пропасть. Не в пульсирующую массу. Он бросил его в сторону Джекса Риггса. Устройство ударилось о бронированный рюкзак техника, где лежали заряды, и замерло на ремне, ее красный огонек все еще мигал – крошечный, упрямый сигнал разума в сердце безумия.
Элиас не посмотрел на Джекса. Он не посмотрел на Джулиана. Он повернулся лицом к ослепительной, ревущей чаше инкубатора. Его руки опустились вдоль тела. Его подбородок слегка приподнялся. В его пустых глазах отражался пульсирующий свет. Он сделал маленький, неуверенный шаг вперед, к самому краю обрыва. Потом еще один. Он был готов. Последняя запись была сделана. Последнее слово сказано. Теперь оставалось только слияние. Молчание.
Рекордер Элиаса, ударившись о рюкзак Джекса, повис на ремне, его красный огонек продолжал мигать – крошечный, безумный метроном в сердце безумия. Сам Элиас стоял на краю пропасти, его тело слегка покачивалось, лицо было обращено к пульсирующему свету инкубатора, глаза отражали лишь слепящую голубизну. Он был пуст. Мост к разуму сожжен. Оставался только ритм и притяжение бездны.
Рывок Элиаса к краю вывел Джекса из его собственного ступора. Не страх за товарища – тот уже был потерян. А ярость. Примитивная, животная ярость существа, загнанного в угол, чей последний инструмент пытаются отнять. Взрывчатка на его поясе и в рюкзаке была не орудием – она была продолжением его воли, последним бастионом его «я» перед растворением.
«Нет!» – вырвалось у него гортанным рыком, больше похожим на рев раненого зверя, чем на человеческий голос. Он не бросился к Элиасу. Он схватил лом и рванулся вниз, по крутому склону, усыпанному пульсирующими корнями и светящейся слизью, прямо к основанию чудовищного «инкубатора». К тому месту, где особо толстые корни-канатики, толщиной с локомотив, уходили в колышущуюся массу, как пуповины в тело гиганта. «Основание! Там! Уязвимость!» – его мысли были обрывками, но цель кристально ясна: заложить заряд там, где энергия концентрируется, где биология встречается с геологией, и разорвать эту связь.