Как завороженный, Ганс перелез через подоконник и, как был, босиком, побежал к музыканту. Но тот не стал его ждать, а развернулся и направился прочь. Он спускался по улице, а Ганс торопился за ним. Торопился и никак не мог догнать.
Мелодия летела над городом, поднимаясь к равнодушным, холодным звездам.
- Я выполнил то, что обещал, - Флейтист кивнул головой в сторону Ганса, спящего на сундуке, покрытом толстой периной. На нескольких других детей, что спали на соломе в углу шатра - Выполни и ты.
Хозяин цирка сощурился, придирчиво оглядывая троих мальчиков и одну девочку - все в возрасте до семи лет, все хорошенькие, как куклы. Даже те, что не очень-то богато жили, выглядели очаровательно. Затем пожал плечами.
- Ты прав. Но куда ты пойдешь? Ты не помнишь даже собственного имени… Флейтист, - он фыркнул. - Всё, что у тебя есть, ты получил здесь. В моем цирке.
- Я придумаю себе имя, - стоял на своем юноша. - И я вернусь домой, в Гамельн.
- Ты бродишь с нами уже триста лет. Твоя семья давно сгнила в земле. Из тех, кого ты мог бы вспомнить, никого не осталось.
Флейтист сжал в руках свою флейту, будто намеревался сломать её, но она даже не хрустнула. На мгновение его красивое, тонко выписанное лицо скривилось, потом он справился с собой и взглянул в желтые глаза хозяина цирка.
- И всё же ты обещал, что, если я отыщу себе замену, я смогу уйти домой. Я нашел замену и себе, и ещё нескольким твоим пленникам. Отпусти нас. Исполни своё обещание.
Хозяин цирка сложил руки домиком. Ещё раз оглядел Флейтиста и поморщился: ему не хотелось отпускать мальчишку. Из всех Флейтистов он справлялся лучше всех. Приводил ему новых артистов взамен дряхлеющих и умирающих. Развлекал народ на ярмарках, а после - на цирковых представлениях. Он нравился людям, и никто никогда не заподозрил бы его в причастности к пропажам детей в городах.
Они были осторожны. Не больше трех или четырех детей в каждом городе. Людям всегда нужны были хлеб и зрелища, а хозяину бродячего цирка всегда были нужны частички их душ. О, конечно, он не был Дьяволом, и полностью их души ему не были нужны, но часть их, отвечавшая за любовь к наблюдению чужих унижений… о, да. Он ею питался. И деньги были ему не важны. Он скопил достаточно, чтобы худо-бедно содержать свой цирк и заменять своих циркачей, когда требовалось.
Ему всегда были нужны новые артисты. И ему всегда нужен был Флейтист.
- Ты уверен, что юный Ганс сумеет играть так же, как ты?
- Он научится.
Хозяин цирка задумчиво хмыкнул.
- Будь по-твоему. Отправляйся домой, Флейтист из Гамельна, но всегда помни, кто сделал тебя тем, кто ты есть.
Маленький Ганс шевельнулся во сне - новый Флейтист, чья игра будет смущать людские сердца и уводить детей в темноту, где цирковой шатёр станет им тюрьмой на долгие-долгие годы. А горожане, что утром обнаружат пропажу своих детей, не найдут и бродячего цирка - только оставшиеся яркие флаги будет трепать ветром.
По дороге, ведущей прочь из города, шёл юноша, и путь его лежал в город, который он однажды покинул.
========== Шрамы ==========
На коже появляется алая полоса, будто по ней кто-то полоснул ножом или лезвием бритвы. Края пореза расходятся, выступает кровь, а я стискиваю зубы от боли. Каждый шрам, остающийся после такой раны, напоминает мне, что я вновь не уберег, не уследил, не помог. На моем теле навеки остаются следы моих неудач.
Глубокий, застарелый шрам под лопаткой — это Кэссиди. Она видела призраков и не внимала заверениям здравого смысла — всегда уходила их искать, пыталась помочь душам, заблудившимся на границе миров и не добравшимся даже до Чистилища. Душам, у которых осталась сильная эмоция, привязывающая их к миру людей. Однажды она заблудилась там и сама.
Длинный, тонкий, тянущийся вдоль скулы — Морис. Он жил в Париже и никаких призраков не видел, но любил в свои двенадцать лет перебегать улицу в неположенном месте. Обычно я успевал схватить его за капюшон, и мальчишка притормаживал. Оглядывался, недоумевал, кто бы мог остановить его, но, разумеется, меня не видел. В последний раз всё случилось слишком быстро.
Я помню, как Морис упал на асфальт. И помню, как его душа сизоватым дымом растаяла в воздухе осеннего Парижа.
Таких, как я, называют ангелами, но ангелы почти всесильны, они — изначальные создания Бога, а я — всего лишь хранитель. Я сильнее неупокоенного призрака, потому что могу касаться людей и предметов, но говорить с людьми полномочий мне никто не давал. Я лишь могу быть рядом, и иногда — я не успеваю. Человеческие жизни очень хрупки, а смерть всегда ходит рядом с ними. Люди беспечны, и не ощущают её присутствия, но я — чувствую. Рядом с Морисом её тень всегда приобретала форму машины.
Интересно, как выглядела моя? Я не помню.
