Пламя пожирает всё: его острые языки поглощают обвалившиеся дома, треск огня разносится по всей земле чудовищной мелодией, а деревья, чьи стволы чернеют от жара, погибают в пламенных тисках. Земля, что некогда была укрыта толстым слоем снега, горит рваными полосами, яркий свет от огня пылает в небе тёмным пятном крови. Человеческие тела, беспомощно разбросанные по земле, постепенно сгорают в жадных объятиях пламени, которое сметает всё на своём пути, не проявляя ни капли милосердия.
Бегу, прикрывая рот и нос ладонью, чтобы не задохнуться. Перепрыгиваю через огонь, чьи языки вырастают с каждой секундой. От жара кружится голова, в глазах темнеет. Пару раз я падаю на сожжённую землю, до крови раздирая колени и локти. Но встаю. Глаза предательски слезятся то ли от едкого дыма, то ли от медленно приходящего осознания.
Моя деревня горит. Горит мой дом, горит моя родина. Горит мой друг под обломками собственного дома, на которых пляшет огонь, веселясь и треща. Горит моя мать, что, быть может, ещё жива. Может, она ещё дышит. Может, её жизнь ещё не оборвалась.
Добежав до нужного дома, от которого осталась лишь груда сгорающих досок, я, не думая ни о чём, разгребаю полыхающие куски, отбрасывая их в стороны. Пламя попадает на руки, но ожоги меня не волнуют, а боль от них уходит на последний план. Огонь окружает меня, однако я будто бы не замечаю кроваво-оранжевых языков, что подбираются всё ближе и ближе. Отбрасываю очередной обломок и вижу… Её. Свою мать.
Её рот немного приоткрыт, точно она пыталась позвать на помощь или же вдохнуть как можно больше воздуха, перед тем как… Как умереть. Глаза у матери мутные и стеклянные, большая часть лица полностью чёрная, другая же покрыта грубыми ожогами и чудовищными волдырями.
Больше я не сдерживаю его. Больше не сдерживаю крик, полный отчаяния, скорби и бессилия. Кричу, кольцо боли охватывает всю меня, слёзы обжигающими ручьями льются по щекам. Треск огня меня не волнует. Пламя, подбирающееся всё ближе и готовое заключить в смертельные объятия, тоже не интересует. В отличие от поднявшегося рёва, от которого даже земля содрогается.
Поднимаю глаза в небо.
Кричу.
И просыпаюсь, резко встав.
– Твою мать! – вскрикивает юноша, уронив кружку с чем-то густым и плохо пахнувшим сначала себе на колени, а потом на пол. – Вот же… – бормочет он, с отвращением глядя на сероватую жижу, что отпечаталась пятном на его одежде. – Нельзя ж так пугать! – упрекает он меня, в то время как я отрешённо хлопаю глазами, пытаясь прийти в себя.
– Прости, – неловко произношу я сиплым голосом и тут же хватаюсь за голову: затылок гудит. Сосредотачиваю взгляд на согнутых коленях, чтобы хоть немного уменьшить боль, которая всё ещё пульсирует. Но желание узнать, где же я нахожусь, берёт верх, поэтому, не отнимая руку от головы, осматриваюсь.
Стены деревянные и старые, на ветхом полу валяются соломенники, на одном из которых я и полусижу. Из окон просачивается солнечный свет. К своему счастью, небольшому сожалению и лёгкому удивлению, я узнаю женскую казарму кадетов.
– Что произошло?
Поворачиваюсь к юноше, который встал, дабы снять испачканную одежду. Он остаётся в одной лишь холщовой рубахе, а синий кафтан с витиеватыми серебристыми узорами, по которому я и понимаю, кто передо мной, незнакомец неряшливо складывает, кинув его на соседний соломенник.
Лицо у незнакомца вытянутое, загорелое, а волосы рыжие и взлохмаченные, словно его молния ударила. Глаза у юноши добрые, тёплые, карие, как у наивного щенка, что только познаёт мир. На мочке левого уха сверкает золотая серьга.
– Ты страж…
– А тебя это смущает? – юноша отвечает широкой улыбкой, точно всё вокруг – весёлая шутка.
– Нет, просто стражи появляются, когда…
– Когда появляется нечисть, – договаривает он, кивнув. – Ты и сама будущий член Ордена1. Не очень-то и красиво считать появление стражника дурным знаком.
– Прости, я не это имела в виду, но всё же… Что произошло?
Юноша молчит настолько долго, что я успеваю перебрать в голове все возможные причины появления стража. На корпус напала нечисть? Вполне возможно, но сейчас за окном день, а в это время нечисть не активна. А если нападение случилось ночью? Получается, я его пропустила, провалявшись в кровати? Тогда напрашивается вопрос: сколько я была без сознания?
По затянувшемуся молчанию стража, который явно тщательно подбирает нужные слова, чтобы объяснить ситуацию, понимаю, что всё намного хуже, чем я могу предположить.
– Во-первых, – наконец говорит юноша, и в его голосе улавливается южный свистящий акцент, – я должен представиться. Руанин Саймью Ванриалд Шидого Нацэ, – заметив мои округлённые глаза, страж добавляет с улыбкой: – Это моё настоящее имя. Все зовут меня Ру Нацэ. А что насчёт тебя?
– Аня. Аня Алконостова. Ты из Талора?
Ру кивает.
– Не стоит спрашивать, как я попал в Великомир. Это история не для первого знакомства. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь?
– Паршиво.
– Неудивительно. Тебе было бы намного лучше, не вылей ты сваренный мной отвар…
