До встреч на Колыме, Светлана! Всего четыре дня мы с тобой видались, а нам известно теперь, почему черёмуха.
Будь здорова, тётя Маруся, нам понравились твои заботы, твои задания и твои кофты.
Прощай, Валера! Не тревожься, никогда не забыть мне дороги на Сухой Пит.
Сквозь иллюминаторы катящего по взлётной полосе самолёта мы с Никицким наблюдали, как уходит под крылья Красноярский край и с ним – полевая система, которая нас всё лето объединяла и подчиняла. Спустя полдня Ленинградской области предстояло хлынуть под эти крылья, и за посадочной полосой аэродрома в Пулково ждала нас система городская, в которой вольничают каждый сам по себе.
Как-то будет – размышлял я – складываться дальше наше дружество? Во всяком случае, после совместного полевого сезона мы уже не должны были проскакивать взглядами мимо друг друга, – и уже это представлялось мне неплохим его итогом.
Во время полёта я сказал:
– Я понял, чем я в Викторе любовался. Тем, что он ничего не боится и никого не любит. Хотя второе – частный случай первого: ведь любить – значит бояться потерять? Тебе не кажется, что в такой безучастности обычный человек должен чувствовать что-то божественное?
– Нет, – промолвил Антон. – Я, во всяком случае, ему ничего не должен.
Спустя некоторое время по возвращении в Ленинград у меня состоялся разговор со знакомым геофизиком, который когда-то работал вместе с Красиловым. Узнав, где я проходил практику, этот человек полюбопытствовал о моих впечатлениях от Андрея Петровича.
Я жался, и тогда он вымолвил:
– Фанатик?
В тот же миг мне стало ясно, что это – не вопрос и даже не ответ – но заключение всему, что с Никицким и мною в поле происходило. Это было то слово, до которого мы сами не догадались. И всё же значение его всегда присутствовало в наших понятиях о главном геологе: как бы ни был несдержан Андрей Петрович, каким бы глухим к людям нам ни казался, мы сознавая, что это – последствия его одержимости геологией, не чувствовали за собой права его судить.
Лет двадцать спустя – к этому времени Красилов мне уже не вспоминался даже во время промежуточной посадки в Красноярске самолёта, которым я летел из Магадана в Москву или наоборот – тот же геофизик рассказал мне о том, что побывал у Красилова дома и увидел, чем тот занимается выйдя на пенсию. В одной из комнат были разложены на полу выцветшие, прорванные на складках большие геологические карты мира и материков. На них сидел одетый в тренировочные штаны поседевший и ссутулившийся Андрей Петрович. Посматривая в одну из книг, лежащих раскрытыми вокруг него, он чертил циркулем на какой-нибудь карте дугу или окружность, потом задумывался и ластиком делал в них подтирки. Иногда он менял циркуль на карандаш и пририсовывал к своим кривым значки различных полезных ископаемых. Чтобы достать ещё книгу или журнал со стеллажа, занимавшего одну из стен и плотно заполненного геологической литературой, Андрей Петрович вставал используя инвалидную трость. Он писал и слал в редакции специальных журналов статьи, где излагал итоги своих планетарных изысканий – всё отклонялось. «Горько, – говорил мой собеседник, – видеть незаурядного человека, который раньше бил в яблочко, а теперь палит в белый свет. Дались ему материки!». «Нет – думал я, – себя я ни в какие годы до такого не допущу!» – и понимал, что и Красилов, может быть, обещал когда-то себе следить за тем, чтобы не предаться однажды стариковскому суемудрию, но не уследил.
От нашего с Никицким общения, почти круглосуточного в Красноярском крае, в ленинградской жизни остались рожки да ножки. Я снимал комнату, изредка их меняя – Антон жил в общежитии. Иногда мы разговаривали между парами, иногда вместе спускались по широкой лестнице от дорических колонн портала Горного института к набережной Невы и по двадцать первой линии доходили до Большого проспекта – этим и исчерпывалось время, которое мы отводили друг на друга. Однако в эти минуты Антон успевал отвести для меня столько весёлой приязни, что мне казалось, будто он делает сознательные усилия, для того чтобы мы оставались по-вершино-рыбнински накоротке. Я знал уже, что так между полевиками бывает нечасто. Не много попадалось мне таких, которые в городе не захватывались бы почти целиком своими делами и не утрачивали бы мало-помалу охоты живо поддерживать палаточное братство. Как бы прекрасно ни было, оно, с своей вечной походной темой, являлось прошлым и не очень надобилось – если ещё не мешало – для успешного похода в будущее, которое только всех и занимало.
