– Идёт к магазину. Наверно, получила расчёт.
Женщина быстро затерялась среди столбов и заборов, так и не дав мне разглядеть своего лица.
– Ну вот, – заключил Никицкий, – силуэт у тебя есть, а подробности предметам заднего плана и не положены.
Часа в четыре он спросил: «Может, хватит?», – и я его поддержал. Кое-что полезное для курсовых проектов ещё можно было в отчётах выискать, но нас ждал ремонт.
Красилов отдал нам характеристики и изрёк:
– Благодарю за труд.
Я получил за практику «хорошо», Никицкий – «удовлетворительно». Опять – подумал я – не увернулся он от судьбы. Тем не менее каким бы «растроенным» (этот каламбур, пришедший мне в голову, я оставил при себе) Антон ни оказывался, признать его расстроенным я не мог. Разве как будто усталость на него сошла: точно устал он быть преследуемым неотступно.
С утра дождя не было, но к тому часу, как мы вышли из камералки, он захлестал, да с завихрением, так что взлезать на крыши совсем хотеться перестало. Однако иного дня для того, чтобы оправдать Марусины расчёты, у нас не оставалось, потому, придя домой, мы сразу схватились за лестницу. Дождевая влага отяжелила её, пригладила её шершавость и охладила так, что больно было пальцам. Отдирая жерди, набитые на старый рубероид, мы с трудом удерживались от того, чтобы съехать с мокрого ската крыши за её край, и вместе с парусящими в руках кусками рубероида нового – едва с неё не улетали. Пока крепя закоченевшими руками свежие жерди мы били гвозди, которые в сарае таки нашлись, на двор зашла и села на лавочку Наталья. Сгрудившись внутри телогрейки, она наблюдала за нашими стараниями и этим заставила меня вспомнить Светлану, которая смотрела на нашу работу в другом месяце, на другом дворе и при другой погоде. Я крикнул Наташе, чтобы она шла греться в дом, но она меня не послушала.
Наконец мы оставили то, что сделали, небу, и, окинув снизу взглядом нашу починку, Антон заключил:
– Ну вот, теперь под этой заплатой тёте Марусе будет приятней жить.
Войдя вместе с нами в избу, Наташа сказала:
– Пришла напоследок поболтать. Хотя развлекать меня не надо: я вижу, вы ещё не собрались.
– Мы всё-таки попробуем, – ответил Антон.
Мы сначала погрели над печкой руки, а потом поставили на неё чайник. Сборы наши продолжались минут сорок: немногим дольше, чем он вскипал. Наташа была неразговорчива – задала лишь, не прикусывая вопреки обыкновению губу, несколько вопросов, ответы на которые могла бы, по моим понятиям, запросто, ничего для себя не потерявши, пропустить мимо ушей. На чаепитие она не согласилась и, когда я всё-таки поставил на стол три чашки, стала прощаться.
Тогда Антон сказал:
– Приезжай в Ленинград хоть на недельку. Устроим тебя в общежитии.
Когда Наташа ушла, он проговорил:
– По-моему, последний вечер с друзьями, которые уезжают, проводят по-другому. Не этого ей надо было. Она хотела о Викторе поговорить.
Сейчас же я припомнил её вопросы, вроде таких: «На чьей машине вы едете в Красноярск?», – «Что ты, Сева, видел на Сухом Пите интересного?», – «Антон, а ты сразу после армии тоже куда-нибудь в экспедицию поехал?», – и понял, что, точно, любой из них мог навести разговор на упоминание о Вите.
Я спросил:
– Неужели это ей ещё надо?
– Хм, ты что думаешь – у них всё закончилось? Я не удивлюсь, если они нас провожать вдвоём придут.
Вдвоём они не пришли – хотя Виктор к утру уже успел вернуться из Красноярска, – но я понимал, что это не меняет дела, что Антон умеет разгадать запрятанный чужой мотив и потому и мне за моими тайнами не мешало бы приглядеть.
Следующим утром мы с Никицким явились с вещами к камералке и, сидя на лавке в её дворе, ожидали машины, которая должна была отвезти нас в аэропорт. Ветер ослаб, в облаках образовались проёмы, сквозь которые просвечивала синева и иногда – солнце. Антон был молчалив и вял, темней обычного казались мне мешки под его глазами.
Я спросил:
– Ты плохо спал?
– Да так… Ты возьми это себе.
Я развернул сложенный листок, который он мне вручил, и внутри увидел написанный Светланой номер телефона.
– Я просто перепишу.
– Нет, возьми, мне не надо. Встретишь так вот чёрт-те где чёрт-те кого и сам не свой потом, никак не отойдёшь…
Подъехала машина, мы забрались в кузов – и покатилось от нас в прошлое село Вершино-Рыбное.
Прощай, Наташа! На огорчения всегда есть чем ответить одесситке, быть может, так: «Чтоб не съесть мне больше беляша на Дерибасовской, если я за ним заплачу!»?
Прощайте, Андрей Петрович! «Счастливо!» – едва отвлечёт он на нас внимание и продолжит чёрным взором прозирать земные слои.
Прощайте соэршенно, Георгий Павлович, и благодарствуйте! Кто ещё мог бы так коротко познакомить нас с армянским радио?
Прощайте, Найцев! Немало перепели Вы для нас неизвестных нам лихих песен, но старая «Бригантина» получалась у Вас душевнее всего!
Прощай, Леонид! Многие люди ещё будут осенены твоим седым отеческим спокойствием – счастливцы!
Прощай, Виктор! Кабы смог ты отдать мне от себя немного твоего хладнокровия и твоей свободы, для обоих, глядишь, это было бы к счастью, – но увы!
