АннотацияВ отделении, где работает молодой врач-терапевт, происходит цепочка необъяснимых смертей больных. Не надеющийся уцелеть и по очереди жертвующий всеми своими принципами, идеалами и совестью ради спасения людей, он ищет причины происходящего. Они не имеют ничего общего с мистикой. Они страшнее.
Сергей Анисимов
КОМА
•ПРОСПЕКТ*
Blut ist ein ganz besonderer Saft
(Wolfgang von Goethe, 1805)
ДВА
ТРИ
ЧЕТЫРЕ
ПЯТЬ
ШЕСТЬ
СЕМЬ
ВОСЕМЬ
ДЕВЯТЬ
ДЕСЯТЬ
Документ 1
Примечания
-Я в жизни такого огня не видел...
Голос говорившего был молодым, лет двадцать с небольшим.
- Причём почему, непонятно. Ну, Феодосия, ну, порт. Так ведь кораблей в гавани не было, я смотрел... А в небе - жуть, всё чёрное от разрывов. Я и Львов видал, и над Москвой полный месяц без единой царапины, а тут...
Николай, наконец, открыл глаза, чтобы рассмотреть говорившего. Тот сидел спиной, рядом с кем-то ещё, и лица видно не было, только мелькнули в воздухе поднятые ладони, упирающиеся друг в друга.
- Я-то и не ожидал ничего особенного, шли шестёркой, плюс пара «Лавочкиных» в прикрытии, они сразу наверх ушли. И только мы с холмов к городу стекаем, как такое начинается... У них там минимум по две батареи на километр, а в небе ни облачка. Маневрируй, не маневрируй, всё одно...
Трамвай тряхнуло на стрелке, и скрежещущий визг известил о том, что они сворачивают на Льва Толстого. Отвлёкшись от разговора, любители компьютера и явные поклонники отечественных воздушных симуляторов начали оглядываться, и Николай снова прикрыл глаза, чтобы не встречаться с ними взглядом. Совсем молодые ребята оба, ворота курток распахнуты, не холодно им. Сам он запахнулся поплотнее, постаравшись засунуть подбородок в собственную шею, под свитер. Перегон между двумя остановками был длинным, и времени ещё хватило, чтобы стряхнув дорожное расслабление привести мысли в относительный порядок. Спрыгнув с подножки трамвайного вагона, Николай потоптался на асфальте, дожидаясь, пока проедет чья-то дорогая машина, нетерпеливо посигналившая спешащим к безопасности тротуара студентам. На душе было погано. Первой настоящей, оформленной и чёткой мыслью дня, для него стало «Сколько человек отделение потеряло сегодня?».
ОДИН
Нельзя сказать, что всё это началось с одного конкретного дня. Всё же, эта история развивалась достаточно постепенно, но на каждом своём витке она оставляла за собой черноту, одну за другой выжигая затронутые ей человеческие жизни. Или, в обмен на жизнь, то, чем сам ничего ещё не стоящий начинающий врач мог заплатить ей, чтобы прожить ещё один день этой гонки: кусок своей души, кусок своей совести, кусок себя. Но даже не дожив ещё до её конца, он вспоминал эту неделю как точку отсчёта времени и вперёд, и назад. Почему-то так казалось логичнее, хотя искать логику в реальности - занятие не слишком благодарное.
Этот конкретный рабочий день начался со скандала. В последнее время такое случалось часто. Как говорится, «у всех нервы». Ещё до утренней конференции в ординаторской начали орать: громко, со вкусом, не стесняясь. Каждый из входящих, переодеваясь, получал одну и ту же порцию новостей, и успевший засунуть бутерброды во врачебный холодильник Николай, проглядывая обложки «историй болезни» поступивших за ночь больных, наблюдал различия в реакции врачей на произошедшее. Сам он, переодевшись десять минут назад в коридоре и спрятав куртку и уличную обувь в запирающийся на висячий замочек шкаф, испытал чуть ли не облегчение, - и теперь почти с удовольствием отмечал, что в этом он был не одинок.
Скандал был нормальный и понятный: с утра выяснилось, что один из поступивших вчера «по скорой» больных желтоват. В клинику его привезли уже под вечер, и разглядеть оттенки кожи и белков глаз дежурному ординатору не удалось по понятной и простой причине - на отделении не горело либо просто отсутствовало две трети электрических лампочек. Годы на дворе были непростые. Орали на ординатора, орала сама ординатор, заочно орали на завхоза, который спрятался от греха подальше. Произошедшее грозило отделению большими неприятностями: желтый цвет кожи больного, явно видимый в свете поднявшегося над крышами раннего весеннего солнца почти наверняка означал гепатит. А вдруг вирусный? Пропущенный, он мог привести к отмене «скорых дней» по крайней мере на ближайшую неделю, установлению карантина, - и как угроза почти апокалиптического уровня - к распространению гепатита по отделению и даже на другие этажи. Последствий из этого вытекало настолько много, что постепенно событие начало давить на нервы даже воспринявших его сначала легкомысленно.
На утреннюю конференцию врачи шли по коридору гордо подняв головы, как и положено. Отголоски скандала плавали в воздухе, но ругаться за закрытой дверью почему-то считалось приемлемым даже в полный голос, а до конференц-зала можно было и потерпеть.
Итак, коллеги. На отделении желтуха. Но зато сегодня, слава Богу, никто
