Рассказ вышел долгим и путанным. У Тео заплетался язык, он почему-то без конца извинялся, всхлипывал и перескакивал с пятого на десятое, но декан слушал терпеливо и внимательно, остановив его лишь раз — заставил выпить успокоительного. Наконец парень выдохся. Учитель молчал, глядя на него задумчиво и грустно, настолько по-человечески, что Тео снова захотелось встать на колени и прижаться губами к холодной, пахнущей травами руке. Спаситель, защитник, учитель. Как мог я мечтать отдать тебя на растерзание чудовищу?
— Простите меня, сэр, простите…
— Перестань. Ты всего лишь глупый ребенок, нормальный восемнадцатилетний мальчишка… — Снейп усмехнулся чему-то и достал из ящика стола темный пузырек. — После обеда у тебя чары?
— Да, сэр.
— Я предупрежу профессора Флитвика. Отправляйся к себе в спальню, выпей вот это и ложись спать.
— А что там?
— Зелье сна без снов.
— Но как же мама?
— Успокойся, я обо всем позабочусь. Скажу тебе по секрету… — он наклонился к самому уху Тео. — Переезд не состоялся.
Гостиная Аберфорта Дамблдора за последние сорок лет не изменилась совершенно. Все тот же засаленный ковер, тусклое, расчерченное грязными потеками окошко, слой пыли на каминной полке и безмятежная улыбка Арианы. Сунув нефритовую черепашку в карман, Альбус шагнул к портрету, бережно погладил картину у самого края рамы, ощущая кончиками пальцев неровные борозды масляных мазков.
— Здравствуй, моя Эриния…[56]
— Она уже без малого сто лет, как не здравствует.
Хозяин гостиной торчал в дверях, исподлобья оглядывая гостя. При виде его кошмарно грязных очков Альбусу, как всегда, захотелось немедленно протереть свои.
— И тебе тоже здравствуй, брат.
Секунду Аберфорт еще постоял на пороге, словно сомневаясь — войти-не войти — затем шагнул внутрь.
— Здравствуй. Что-то ты нынче зачастил. Никак с высшим благом нелады?
— Аб…
— Рабастан тебя с обеда дожидается.
Альбус невольно дернулся.
— Он пришел сюда… в натуральном виде?
Хозяин хмыкнул, запустил пальцы под нечесаную бороду, поскреб шею.
— Я эту шушваль под любой личиной чую. — Усмехнулся недобро. — Мой светлейший брат прибыл в грязный кабак якшаться с конченым отморозком. И как только тебя твое высшее благо отпустило?
— Перестань.
— Не командуй.
— Я не командую, а прошу.
— Знаем мы твои просьбы…
Альбус безнадежно махнул рукой и уселся на скрипучий диван. Аберфорт некоторое время еще нависал над ним, покачиваясь с пятки на носок, затем со вздохом опустился рядом.
— Стареем, брат. Даже ругаться толком не хочется, злости прежней нет.
— Тебя это огорчает?
— Еще бы. Кому нравится дряхлеть?
Помолчали.
— Аб.
— Чего?
— Меня скоро не станет.
Аберфорт удивленно моргнул.
— Да ну? Помирать собрался? С чего вдруг? Высшее благо требует?
Альбус беззвучно рассмеялся.
— Вот за что тебя люблю — с тобой притворяться не надо. Требует.
— Ну и дурак.
— Лучше не скажешь.
— Зачем?
— Пора уступать дорогу молодежи.
— Эк, спохватился! Раньше надо было думать. Сейчас они без тебя как козлята без вымени.
— То-то и оно. Торчу затычкой в бочке, ни туда, ни сюда.
— Ну и ехал бы в Зимбабве лимоны выращивать.
— Там они не растут.
— А где растут?
— В Италии, Испании, Аргентине…
— Езжай в Аргентину.
— Смысл? За мной прискачут совета просить, из-под земли достанут… Глупости все это, Аб, не имею я права сбежать, хотя хочется — спасу нет.
— Ты так и так бежишь.
— Живой беглец — предатель, мертвый — герой.
— Циник. На кого хозяйство бросишь?
— Справятся, в лихой год и кухарка — аврор. Главное — пока я жив, Том из подполья не вылезет, так и будет пакостить исподтишка. Люди гибнут, Аб…
— А-а… вот теперь понимаю. — Аберфорт медленно выпрямился, засопел грозно, стукнул костлявыми кулаками по острым коленкам. — Ты, значит, отдыхать ляжешь в уютный гробик, Риддл на радостях пойдет министерских резать, а сопляку Поттеру все это дерьмо разгребать?
— Такова его судьба, не я ее выбирал…
— Ну да, не ты! А кто его с Квирреллом стравил? Кто в пасть василиску сунул? Воспитатель хренов… Пареньку семнадцать лет, Ал, имей совесть! Сам со своим Геллертом бодаться шел — хоть пожить успел, а этого — из яслей сразу на скотобойню? Остановись!
— НЕ МО-ГУ!!!
Сложившись пополам, вжимая скрюченные пальцы в лицо, Альбус судорожно сглатывал яростную боль. Вот потому-то я и не люблю у тебя бывать, брат. «…имей совесть…» Ты — моя совесть, мой судия, моя Голгофа. Тебя не обманешь журнальной улыбкой, туманными речами, скоморошьими нарядами, конфетой в зубах. Ты — единственный! — видишь меня насквозь, всегда видел, даже когда сам я еще не подозревал, какую погань из себя вылепил. Здесь, в убогой комнатенке, в молчаливом присутствии Арианы, воскресает наяву давняя трагедия, роковой поединок, первая смерть в моем огромном послужном списке. И нельзя сфальшивить, невозможно оправдаться, все, что мне позволено — это жалкая попытка объяснить…
