Я со всей доступной мне вежливостью объясняю Черрути, что никакого товара у меня нет, но если надо сбегать чего-нибудь купить, то я готова, лишь бы не оставаться с ним наедине. Черрути не внемлет. Он хватается за голову и пытается лишить ее волосяного покрова. Он вздыхает, охает, ахает, стонет и скрипит зубами. Потом задумывается.
— Ты — вместо Лауры, — не спрашивает, а констатирует он. — Где товар?
— Я не знаю Лауры, — с трудом подбирая слова, говорю я.
— Почему в этом костюме? — спрашивает Черрути.
— В магазине купила, — честно отвечаю я.
— Раз в костюме, значит, вместо Лауры, — резюмирует Черрути, но тут его взгляд падает вниз, где в грязи и пыли валяются мои вещи. Он наклоняется, подбирает мой паспорт, раскрывает и начинает разглядывать. — Так ты — русская? — В голосе его слышно такое изумление, будто в паспорте написано, что я прилетела с Марса.
— Ну, не совсем, — опять же честно отвечаю я. — Я еще немножко еврейка, по бабушке у меня чуть-чуть польской крови, а по прадедушке — литовской. Но в целом я, безусловно, русская.
— Мама миа! — шепчет он. — Что же мне с тобой делать?
— Я бы выпила чаю, съела бутерброд и легла спать, — еще честнее отвечаю я.
Черрути берет меня за руку и тащит за собой. Мы входим в темный подъезд и по обшарпанной лестнице поднимаемся на последний этаж. Черрути открывает дверь и вталкивает меня в квартиру. Впрочем, квартирой это можно назвать условно. В огромной грязной комнате стоят: деревянный стол, несколько стульев и две кровати. На кроватях навалены разноцветные одеяла. Черрути толкает меня на стул, исчезает и через пять минут появляется с чаем и бутербродами.
— Ешь! — говорит он и вытаскивает бутылку кьянти. — Хочешь?
Я мотаю головой. Черрути садится напротив, наливает в стакан кьянти и насыпает какой-то белый порошок.
— А это? Хочешь? — и показывает на порошок.
Я опять мотаю головой.
— Руссо туристо, — с чувством собственного достоинства произношу я, — но морфинисто!
— Дура! — ласково говорит Черрути. (Нет, не дура! Кара! Вот что он говорит — кара! Очень похоже на дуру, поэтому я и перепутала.) — Кара! — ласково говорит Черрути. — Это не морфий, это ЛСД! Ложись спать! — И кивает на одну из кроватей.
Я собираюсь с духом, открываю рот и собираюсь спросить: а с кем, собственно, я буду спать на этой самой кровати? Но тут одеяла в углу начинают шевелиться. Из них высовывается голая волосатая нога, потом голая волосатая рука и голая грудь, тоже очень волосатая. Меховая рука почесывает меховую грудь. Наконец из-под одеяла появляется лицо, заросшее мехом по самые глаза. Я вскакиваю со стула.
— Там… — в испуге бормочу я и тычу пальцем в угол. — Там… Там человек!
Черрути обмякает. Лицо его идет странными разноцветными волнами. Я списываю это на влияние ЛСД. Каким-то похабным вихляющим движением Черрути встает и, покачивая бедрами, подходит к меховику. Наклоняется и влепляет ему безешку прямо в середину лицевого нерва, плотно оформленного бурым подшерстком.
— А это — мой Марио! — нежно поет Черрути и поглаживает чудище по груди. — Спи, дорогой! Мы сегодня не одни.
Он возвращается к столу и наливает себе еще кьянти. Там, за грязным деревянным столом на задворках самого красивого города мира, я узнала историю Черрути.
Порочным Черрути был не всегда. В детстве он считался просто ангелом. Хорошенький такой, смуглый, с глазками, как маслины. Но ангелы имеют обыкновение падать, причем расшибаются очень сильно. Наш Черрути не стал исключением. Тем более что родился он на Сицилии, и это обстоятельство повлияло на его дальнейшую жизнь самым пагубным образом. Дело в том, что на этой Сицилии в ходу была кровная месть, прямо как в какой-нибудь республике малого Закавказья. Если там кто кого убил, украл, изнасиловал или совершил другие противоправные действия, немедленно следовал ответный выстрел от безутешных родственников.
