(Добудь мне хоть что-нибудь от райского существа!
Браслет моего желания любви!)
Было еще одно место, где "губы" не могли заменить "грудь". Фауст восклицает:
La mich an ihrer Brust erwarmen: ...
(Дай мне тепла ее груди:... (ч. 1, сц. 14))
Цензор нашел выход:
La mich in ihre Augen schauen: ...
(Дай мне взглянуть в ее глаза:...)
В другом месте Мефистофель подбадривает Фауста:
Ihr sollt in Eures Liebchens Kammer,
Nicht etwa in den TodI
(Ведь в комнату к красотке милой,
А не на казнь тебя зовут! (ч. 1, сц. 14))
Это никак нельзя было оставить в таком виде. Порядочные дамы еще подумают, что в ее комнате Фауст воспользуется случаем и... Тем более, что об этом свидетельствует ребенок, брошенный впоследствии в воду. Но настолько недвусмысленно выражаться, по возможности, все же не стоит. Решение:
Ist's nicht, als ob Euch Leid geschahe,
Ihr sollt in Euren Liebchens Nahe.
(Греха, не бойтесь, здесь не будет,
Вблизи любимой ты пребудешь.)
(Здесь и далее цензорскую правку цитирую по: Houben Н. Н. Der polizeiwirdige Goethe. Berlin, 1932.-- Примеч. пер.)
Мефистофель не имел права сказать даже: "Nun, heute nacht -- ?" А только: "Nun, heute -- ?" (Так нынче ночью -- ? (ч. 1, сц. 16) Так нынче -?) Стыдливый цензор бесстыдно переписывал местами целые строфы, периоды. На сцене, публично, Фауст не смел так выражать любовное томленье:
Ach, kann ich nie Bin Stiindchen ruhig dir am Busen hangen
Und Brust am Brust und Seel in Seele drangen?
(Ужель когда-нибудь смогу
Ласкать хоть час покойно твои перси
И грудью в грудь, душою в душу вдеться? (ч. 1, сц. 16))
Ну и распутство! Публично ласкать женские груди, да еще целый час! Будь ты, доктор Фауст, добродетельней:
Ach, kann ich nie
Ein Stundchen ruhig bei dir sein,
Und ungestort wir beide nur allein,
Man hat sich doch so manches Wort zu sagen,
Das keinen Zeugen will!
(Ужель смогу когда-нибудь
Пробыть с тобой хоть час покойно,
Чтоб -- никого, лишь мы с тобою двое,
Так много нам сказать друг другу надо,
Что всяк здесь лишний.)
Брезгливому цензору претили, конечно же, и крошечные домашние твари, которых Гете не смущается открыто называть блохами. Но так как песню Мефистофеля о блохе, спетую в погребе Ауэрбаха в Лейпциге, выбросить полностью он все же не мог, то смягчил по крайней мере то, что задевало королеву.
Und Herrn und Frauen am Hofe,
Die waren sehr geplagt,
Die Konigin und die Zofe
Gestochen und genagt.
(И вельможи, и придворные фрейлины
Страшно мучились и изнывали (от этой блохи),
Королева и горничная
Были исколоты и искусаны (ч. 1, сц. 5))
Цензор зачеркнул "королеву" и сверху надписал "хозяйка". Получилось вполне логично: коль блохи завелись у служанки, они, естественно, перешли и на хозяйку.
РУКОВОДСТВО ДЛЯ ЦЕНЗОРОВ
Раз цензура обращалась так с самим Гете, можно представить, как страдали от нее авторы не столь значительные. Характерно руководство, в котором Хэгелин излагает им самим испытанные на практике принципы деятельности всякого хорошего цензора. Франц Карл Хэгелин, австрийский правительственный советник, сорок лет проработал книжным цензором, а с 1770 по 1804 год, то есть 35 лет, -- театральным цензором в Вене. Этот несчастный 35 лет подряд прочитывал все рукописи и на каждую с бюрократической неукоснительностью писал рецензии. Написанное им руководство свидетельствует о том, насколько подорвал его здоровье тяжелый литературный труд. Опубликованное по случаю двадцатипятилетнего юбилея служебной деятельности Хэгелина руководство представляет собою настоящий справочник цензора (Оригинал руководства достать мне не удалось. Цитирую по замечательной книге X. X. Ховбена: Hier Zenzur -- wer dort? (Здесь цензура, а кто-- там?). Leipzig, 1918). Главные принципы:
Театр -- школа добродетели. Разрешаются, следовательно, только такие пьесы, в которых торжествует добродетель и наказывается порок. Ненаказанный порок несовместим со служением нравственным и поэтическим истинам.
