— Дура твоя цензура! — вспылил император.[181] В пару к цензорской глупости напрашивается один парижский полицейский акт. Достопримечательностью тогдашнего Парижа был кабачок под названием «Boeuf a la mode»,[182] неподалеку от Пале-Рояля, королевского дворца. Славился он отличной кухней и старинной вывеской. В 1816 году, когда он был основан, на вывеске фигурировал бык, наряженный дамой на гулянье. Шея повязана шарфом, между рогов модная соломенная шляпка, там и тут всевозможные ленточки. Некоему полицейскому агенту бросилась в глаза новехонькая вывеска, фантазия его расправила крыла, и 13 июня 1816 года он настрочил полицейскому комиссару следующее донесение:
«Бык на фирменной вывеске есть не что иное, как символ откормленности. Шарф на нем красного цвета, шляпка украшена султаном из белых перьев и голубых лент, на шее лента с украшением наподобие золотого руна, какое носит знать. Шляпка со всей очевидностью символизирует корону, которая вот-вот свалится. Догадка моя несомненно верна, а именно: фирменная вывеска не что иное, как грязная аллегорическая сатира, карикатура на Его Величество».
К Людовику XVIII донесение не попало. Он бы, наверное, не пришел в восторг от смелой комбинаторики полицейского агента, который установил несомненную связь между быком и ожиревшим монархом. Неприятным вопросом, насколько верна интерпретация быка, революционного трехцветия, шарфа и неустойчивой шляпки, — занимался пока только министр внутренних дел. Вывеска показалась подозрительной и ему. Полицейскому комиссару полетел секретный приказ провести осторожное расследование и действовать по усмотрению, но не привлекая внимания. Однако расследование, видимо, не подтвердило озабоченности агента и вывеску оставили в покое.
Цензор на то и цензор, чтобы охранять покой власть имущих, и заботливый покров свой простирает он не только над королями, но и над главенствующими чиновниками. И придворный маршал в драме Шиллера «Коварство и любовь» превратился в главного камердинера, ибо маршал не может быть интриганом. Один берлинский цензор запретил публикацию кроссворда, потому что по заполнении его должно было получиться слово «придворный». Непристойно использовать придворных для таких тривиальных целей, как всякие там ребусы и загадки. Цензор запретил публикацию острой критики одного анонимного произведения, потому что безымянный автор мог оказаться какой-нибудь высокопоставленной персоной.
В деле защиты властей цензура пределов не знала. Берлинский цензор выкинул из сборника новеллу, потому что в ней было предложение:
«В девять часов вечера по Фридрих-штрассе промчался почтовый дилижанс и на углу Лейпцигер-штрассе опрокинулся».
Это выдуманное происшествие могло бросить тень на прусскую королевскую почту, и главные почтмейстеры с полным правом могли оскорбиться. Но и над таможенным ведомством простирал цензор длань благого покровительства. Мухар, монах ордена бенедиктинцев и учитель из Граца, написал историю Австрии во времена римского владычества. Восстание паннонов против Рима обрисовал он словами греческого историка Дио Кассия. Невзирая на исторические истины, австрийский цензор повыбрасывал из сочинения целые главы.
«Судя по книге, — оправдывал он свой заплечный труд, — паннонов возмутила главным образом неумолимость римских таможенных властей. При слишком детальном обсуждении этого вопроса у читателей могут легко возникнуть ассоциации с нашим временем, когда для сбора таможенных недоимок сплошь и рядом необходимо прибегать к помощи армии».
Под глупейший запрет попала газета Клейста «Berliner Abendblatter». В ней была опубликована статья, направленная против публичных домов. Газету в результате закрыли. Потому что до тех пор, пока публичные дома властями разрешены, всякая критика их является оскорблением достоинства властей.
