Намучился с цензурой и Карой Ваднаи. В одной из новелл, опубликованной его журналом «Holgyfutar»,[185] писатель повествует о некоей венской девушке, называя ее «
Стих был вычеркнут цензурой.
«Уж мы-то хорошо знаем, — говорил цензор, — что ваша скрывшаяся любовь не кто иной, как Лайош Кошут».
Другой поэт чуть не попал под военный трибунал из-за того, что посмел утверждать, будто язык для нации то же самое, что аромат для цветка. Цензоры усмотрели в этом унижение языка «единой монархии» — немецкого. Грудью вставал цензор на защиту достоинства немецкого языка. Герой «Пелешкейского нотариуса» Гажи Бацур шестьдесят лет подряд твердил как поговорку один и тот же стишок:
Суровый цензор сатиры не понял и в июне 1861 года выправил текст с помощью какого-то доморощенного поэта. В новой редакции критическое место звучало так:
От аргусова ока цензора не ускользали и ответы редакторов молодым авторам. Ваднаи рассказывает, что в одном из номеров его «Holgyfutar»[187] в ответ на присланную рукопись было напечатано:
«Шандору Р. сообщаем, что пока не пойдет: надеемся, что другой раз получится лучше; судя по присланному, время еще не подоспело; подробнее — при личной встрече».
Редактора вызвали в цензурный отдел. «Вы что, с Шандором Рожей переписываетесь? Что это за планы, для которых еще не подоспело время?» Разъяренное начальство еле удалось успокоить и убедить, что сообщение действительно касалось одного стихотворения, что совпадение имени и первой буквы фамилии случайное и что Шандор Рожа вряд ли выписывает модные журналы.
Глаз цензора видел все, нос цензора повсюду чуял крамолу. Какой-то заурядный поэт, воздыхая над руинами Вишеграда, так оплакивал великолепие былых времен:
Что значит «в небытье»? Короли существуют и правят во здравии. Стихи были вычеркнуты, редактор предупрежден.
Во времена провизориума журналам от цензуры не полегчало. Делами цензуры занимался лично венгерский наместник его императорского величества граф Мориц Палффи, в прошлом заправлявший онемечиванием Венгрии, а еще ранее — флигель-адъютант Хайнау. Печально известный граф решил, что писатели «будут у него как шелковые» и издал для цензоров строжайшие предписания. Однажды ночью наборщик поднял Ваднаи с постели, чтобы тот хоть чем-то восполнил большую статью, выброшенную цензурой. Писатель посмел заявить, что эти аристократы «окостенели», что нынешний мир не для них, что живут они предрассудками прошлого. Да разве можно так говорить о тех, кто правит, тем более, если они графы?!
И никаких шуток! Один сатирический журнал опубликовал диалог барона Простофилиша и графа Пшикхази. Цензорский карандаш беспощадно вычеркнул оба шутовских имени:
«…„простофилишей“ и „пшикхази“ среди графов и баронов могут найти только подстрекатели и клеветники».
Шведская цензура XVIII века славилась тем, что не только книгам и газетам уделяла свое драгоценное внимание, а требовала на рассмотрение любые, даже самые краткие стихи, лингвистические труды, проповеди, свадебные поздравления — всего не перечислишь. Минуя цензора, нельзя было даже высечь эпитафию на надгробии. Изнуренный непосильным трудом шведский цензор не только покорял моря описей, отчетов и актов, но, выходя за пределы должностных задач, вторгался в дебри редакторской и литературно-критической деятельности. Если он находил ошибки, или не нравился ему стиль, или вообще не нравилось произведение, он возвращал его.
