Комендантский час полностью

Последний раз он был здесь перед войной, когда ездил с отцом на ярмарку в райцентр. Дорогу эту называли кружной потому, что приходилось объезжать Броды по насыпной гребле.

На развилке Петр Петрович задержался. Направо уходило полотно накатанного шляха, где стлалась пыль от машин. Левее, за чернеющими остатками ветряка, петляла узкая дорога, соединяющая старый шлях с автострадой.

Он вспомнил, что на этом месте и расстался с Ульяной, когда ехал с ребятами на сборный пункт в слободу… Как далеко и близко это было. Думал ли он тогда, что пересекутся их судьбы, как пересеклись и снова распались эти пыльные проселочные дороги.

Петр Петрович ускорил шаг. Вскоре между увалами заблестела речка… Еще немного — и он устало присел у деревянных мостков.

Вокруг никого не было, кроме хозяйки перевоза, рвущей неподалеку траву. Заметив его, женщина подошла ближе, волоча за собой мешок.

К мосткам была привязана лодка, из которой торчал оклунок картошки и узелок с едой.

— Мужик мой должен подъехать, — беспокойно сказала женщина.

Петр Петрович догадался, что она приняла его за браконьера или бездельника, шатающегося средь бела дня.

— Не бойся, — искательно улыбнулся. — Я свой… Свой, Веруня, — вспомнил он имя женщины.

Тягливый не обознался. Женщина попросила его погодить, пока она не набьет мешок.

— Неужто не признала? — обиделся он, назвав себя. — Ты платья в хуторе кроила и к матери моей захаживала… Жалела она тебя… Родычи твои, кажись, поугорели?

Веруня, разогнувшись, схватилась за поясницу.

— Семью вашу помню. А вас не угадываю… изменились больно. Маму вашу уважала. Это она меня так ласкательно прозвала.

— Здесь живешь?

— Мы с мужем давно на центральную усадьбу перебрались.

— Да-а, пустеют гнезда, — с неподдельным сожалением протянул Петр Петрович.

— Почему? В нашей хате дочкина семья живет.

— Это хорошо, — присел он на теплую траву.

Женщина, подумав, залезла в лодку. Ноги ее были в извилистых, набухших венах. Она развязала узел, достала нехитрую снедь.

Тягливый не отказался от ломтя серого хлеба, сваренного вкрутую яйца.

— На усадьбе с хлебом хорошо, пекарня своя, — похвалилась женщина. — А на хуторе скоро опять запасайся впрок… Зачем? По сухому машина кажный день хлеб возит. А в слякоть — трактор на неделю раз лавку доставляит. Поневоле много возьмешь.

Петр Петрович поймал себя на мысли, что его не тянет «зло пройтись по деревенскому захолустью».

— Ежедневно машину гонять?.. А хлеб очень даже можно хорошо хранить.

Веруня поддакнула, поправила плащ, на котором сидела.

— Сам почему уехал? — спросила она чуть позже.

— На воде служишь, а что на земле делается, тоже знаешь? — пытался отшутиться Тягливый.

— Знаю, — серьезно ответила Веруня.

Вдали лениво крякали на воде утки, похожие на большие бумажные кораблики. Ближе, меж низких шаровидных акаций, торчала куцая ольха. Петр Петрович помнил, как еще в детстве рвал на ней сырые, несъедобные сережки.

— Жена у меня померла, слыхала?.. Э-э, не всё, тетя Вера, знаешь… Сорокоус уже был.

— При тебе, что ле, скончалась?.. То-то, вот, как от жинки на стороне жить. Закрыла глазаньки сама…

На другом берегу лениво нажимал на педали велосипедист. Петр Петрович испугался, что тому потребуется лодка и он отвлечет Веруню. Но парень поехал дальше.

— Помню я ее, сердечную, в последние дни, — посочувствовала Веруня. — Все за бок держалась. Но, чтобы жалилась, не слыхала.

— Она — не-е-т, — сдавленно сказал Тягливый. — Язык себе отрежет, но не пожалуется.

Он лег, глядя на речку. Ее неподвижное зеркало блестело под солнцем, будто от берега до берега настлали крашеные и вымытые доски.

Уснуть бы — и не проснуться. Не все равно, когда помереть? Так уж лучше — возле своих… Кого ему жалко?.. Самого не больно жалели… Разве что мать да изредка Ульяна. Вот навестит их могилы — и ходу отсюда… Теперь уж навсегда…

Веруня ополоснула резак, завернула в тряпицу.

— С военным одним познакомился, — приподнялся Тягливый. — Он с Ульяною общался и письма даже писал… Хорошие такие письма, без всяких там заигрываний.

— Речистому и грамотному — тоже совет нужен.

— Не видала его здесь?.. Шалашик тут должен быть, — огляделся Петр Петрович.

— Шалашей до ентого лета скрозь было… А ныне нет.

— Может, запомнила его? Такой… характерный.

— Не припомню. Ты у сменщицы моей спроси.

— Чего уж там, — сразу угас Петр Петрович.

Из густой поросли возле ольхи выбрался телок. Протяжно мыкнув, надолго присосался к воде. Следом выскочил малый, погнал теленка обратно.

Веруня отнесла мешок в лодку, выжидательно взглянула на Тягливого.

— В отпуске, чай?

Петр Петрович вспомнил, что он сегодня должен был стоять за прилавком. Но вспомнил не с испугом, а почти равнодушно.

— Должно, завтра уеду, — не столько Веруне, сколько себе ответил он.

— А-а… Так перевезти тебя?

— Ты вот что, — спохватился Тягливый. — Лучше скажи, отчего речка наша так зовется.

— А ты не знаешь?.. Возле хутора — она ширше всего и не глыбокая. Но сунешься переходить — и дна не достанешь. Тутешние знают, где мелко, а пришлый — зайдет и воды нахлебается.