Щёлк. Снова закачало. Похожий на старый холодильник самолёт трясётся, вращая винтами. Если ты когда-нибудь летал на винтомоторном кошмаре региональных авиалиний, ты знаешь о страхе и панике куда больше остальных граждан. Никита раньше не знал.
Когда железный убийца заклекотал и затрясся, он поначалу даже заулыбался — интересный опыт. В смысле, интересный опыт № 162 — журналист-расследователь всегда его коллекционер. Но ближе к посадке Никита обнаружил себя вцепившимся в подлокотники всеми пальцами, с одним, перекатывающимся внутри желанием — побыстрее размозжить голову о подголовник кресла.
Хорошо, что Ленка всё же отказалась лететь, мелькнула мысль, когда самолёт тряхнуло, как роллакостер на внезапном спуске. Сама собой вспомнилась кровавая история вертолётных трипов высшего руководства края — в одном из таких полётов рухнул удивительный генерал-губернатор Лебедь. А вместе с ним пресс-секретарь и ребята-журналисты. Наташа Пивоварова — Никита видел её очерченный чёрным портрет в коридоре «7 канала».
Щёлк-щёлк. Непроглядная темень и холод аэропорта. Крошечные плевки света от фонарей. Какая-то залыбательская приветственная делегация у трапа. Дядя-депутат и сладенький дед, всё время повторяющий: «Северное гостеприимство».
Проезд по той самой Игарке.
Кладбище гигантских инопланетных механизмов, переходящее в промзону и обратно. Впрочем, почти ничего не видно. Мертвецы похоронили в сумерках своих мертвецов.
Щёлк-щёлк-щёлк. Утро. Вместо поездки на строительство вышек — администрация. Здравствуйте-здравствуйте, это очень здорово, что вы напишете. Важный для территории проект!
А как идут дела? Когда можно будет посмотреть площадку?
Может, завтрак? Кофе? Строительство сейчас вышло на нулевой цикл. Работы идут, немного сдвинувшись вправо — по техническим причинам.
А посмотреть можно? Я же для этого прилетел.
Конечно, можно. Площадка, техника. Сейчас, начальник участка уже едет за вами. Вы пока чаю. Или лучше не чаю? И музей. У нас Музей освоения Севера. Специально для вас открыли, хранитель уже два часа ждёт.
Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Музей освоения Русского Севера. Никита медитирует на аббревиатуру МОРС. Может быть, МАРС было бы более точно.
Смотритель МОРСа — клетчатый ушастый живчик лет сорока. Рассказывая, машет руками, будто отрабатывает приёмы ушу.
Жутковатые, не по размеру одетые и кое-как разрисованные манекены лётчиков, эвенков-охотников, рабочих-молотобойцев. Есть дурковатый морж с лицом бывшего красноярского мэра и садистского вида исполинский нож «для медицинских нужд».
Но главный тут — двухметровый набитый медведь в центре зала. Он держит в лапе чучело орла — таким образом, будто собирается долбануть птицу со всей дури об пол.
— А это у вас что такое? — спрашивает Никита, рассматривая композицию.
— А-а-а, — обрадованно отзывается смотритель, — это же Путин навешивает Обаме!
— Чего?..
— Ну мы так медведя ещё когда назвали, — смеётся смотритель, — Путин! Он проезжал тут, а на следующий день медведя подстрелили. Привезли — ну точно президент!
— Так он же маленький, а медведь — вон какой большой.
— Кто маленький?
— Путин.
Смотритель хмурится и неодобрительно смотрит на медведя.
— Да нет, — говорит он, — нет… В общем, нам потом орла этого американского прислали — и я сразу понял: тут нужна, как говорится… — он потёр пальцы в поисках нужного слова.
— Аллегория?
— Комбинация.
— Хм, — говорит Никита, ещё раз оценив траекторию американского руководства.
— Пойдёмте, я вам ещё Зимнего Прокурора покажу, — оживляется смотритель МОРСа.
Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.
Машина едет к «Мёртвой железной дороге», осколку несостоявшейся трассы «Воркута — Енисей». На её стройку в конце сороковых пригнали десятки тысяч «политических» со всей страны. Но как только Сталин сыграл в ящик, работы свернули. С тех пор остатки рельсов ржавеют в вечной мерзлоте, а полуистлевшие паровозы прячутся в лесу.
Никита думает: пока не пускают на стройку (поди, стараются создать видимость активности), нужно изучить эту выброшенную игрушку. Он пробует смотреть в окно минивэна, но за окном тьма, сменившая серую взвесь так называемого дня. Всё равно что заглядывать в тёмный чулан.
Звякает телефон. Неужто где-то поймалась сеть? Никита берёт в руки трубку и читает: «Баха повесился в камере».
Никита перечитывает ещё раз. Он чувствует, как ярость течёт по спине, намокает в подмышках, конденсируется на висках. Его начинает трясти как припадочного. Он проводит рукой по мокрому лбу и с размаху заряжает телефон об пол машины.
— Пошли вы все нахуй! — орёт он сам не зная кому.
Знал бы, давно бы прыгнул на них и рвал, пока не переломают руки. Нет никаких сил смотреть, как они хавают. Как они продолжают хавать. Как запихивают и жуют. Как одного за другим, одного за другим. Как уже почти никого из наших и не осталось. Как само́й профессии не осталось. Журналистика, слышали?
Отец, когда ему не платили на заводе, ушёл в убитую шарашку на задворках универсама — клепать фуфловые табуретки. И всю жизнь стыдился этих табуреток: как это, он — инженер-конструктор — и строгает какие-то дырявые недостулья!
