Никто бы не поверил, если бы Никита сказал, что история «Моста» началась для него девять лет и два губернатора назад. Но она началась для него девять лет и два губернатора назад. Тогда ещё совсем сопляком он зашёл на кухню, где среди жареной картошки и горы окурков, набросанных в эмалированную плошку, сидел отец со своим приятелем.
— Это полная херня, — раскачиваясь на табуретке, цедил отец, — Шурик, ты не понимаешь, что они на эту кроссполярную туфту нас подпрягут и мы же будем в дураках?
— Да всё я понимаю, — отвечал толстый усатый Шурик, в татуировках и майке-алкоголичке похожий на располневшего ВДВшника, но, как и отец, конструктор на космическом предприятии, — но ты сгущаешь, Паша.
Отец никогда — почти никогда — не пил: так, бывало, в гостях пригубит вина, дед над ним даже посмеивался. А тут на столе — пустая бутылка водки. Отец красный и злой, рукой машет.
— Нет, Шура, ты скажи: можно через полюс летать с нашей-то голой задницей? Ну вот в базе? Теоретически хотя бы?
— Теоретически, Паша, можно и ежа родить. Но на нас это не повесить. Это левая затея, которую дядя Юра не может сбросить с хвоста. Вот попомни моё слово: ничего не будет.
— А ты попомни моё! — рявкнул отец. Он вдруг яростно запулил в раковину стакан, который до этого держал в руке, стакан с трагическим звоном разлетелся осколками в разные стороны, и отец — в обычной жизни человек-порядок — не обратил на это внимания. — Разденут нас до трусов. И заставят дать положительное заключение — позору не оберёмся!
И он накрыл лицо ладонями, как делал сам Никита, когда не хотел никому показывать, что плачет.
Эта картинка застряла в памяти, и Никита никак не смог бы её оттуда выгнать, если бы и захотел.
Поэтому, когда на занюханном комитете ЗС по финансам, куда Никита и пришёл только для того, чтобы поймать одного депутата, послышались слова «Полярный мост», Земля сделала дополнительный виток.
Стало понятно, что Никита теперь тоже откопает эту стюардессу.
На улице было холодно и вонюче. Опять, похоже, будут объявлять режим НМУ — неблагоприятных метеоусловий, по-простому «чёрное небо». Грязь замерла, и в отпечатках протекторов белой плесенью пророс иней. Никита запнулся о большие комки свежей грязи перед тайной «пещерой» Ружинской и уже привычным движением открыл лаз в «Комитет охраны мимоз».
В подвале свет давали только совсем крохотная лампочка в дальнем углу да Ленкин айфон, зажатый в высокий штатив для видеосъёмки.
Его хозяйка сидела напротив — в кресле, на глазах — широкая чёрная повязка, как будто её лицо оказалось запрещено цензурой.
Ружинская проповедовала телефонозрителям:
— …остановиться самим! Целые вы нам — без нужды! — Зло щёлкала она согласными.
Никита как раз остановился сам, собираясь послушать выступление, но Ленка сорвала тряпицу с глаз и поманила его рукой.
— Разжигаешь? — спросил Никита.
— А то, — признала Ленка, — только чё-то не очень выходит. Двенадцатый дубль уже. Лажаю с ритмом.
— Что за кино?
— Да так, — сказала Ленка, хищно улыбаясь, — прокурорские приколы.
Никита посмотрел на неё выразительно, хоть в темноте этого, скорее всего, и не было видно. Но тут Ружинская как раз включила свет и с вызовом уставилась на бойфренда.
— Слушай, — сказал Никита, — они скоты, конечно, тут вообще без обсуждения. Но ты же не станешь их прикармливать? Подтверждать их расцветающую паранойю про террористов? Они же только этого и ждут.
— Ничего они не ждут, Ника. Ты совсем не знаешь, кто-что это такое. Синие черти тратят дневную норму мозга, чтобы ширинку застегнуть, на два ботинка обуть им не всегда хватает, а ты говоришь «ждут». — Лена сняла телефон и просматривала отснятые ролики.
— Могла бы, я бы их своими руками передушила, — между прочим сказала Ружинская, — и спала бы спокойненько.
— Лен, если пробьют видео, могут же к тебе пристегнуть пропавшего следкомовца.
— Слышал тоже?
— Слышал.
— А если это я его и взяла? — поинтересовалась она. — Что делать будешь?
Никита подуспокоился. Всё же придуривается. Не она, слава богу.
— Грустить буду.
— У-у, — Ленка сделала плаксивое лицо, — не грусти, Ника. Я этого не переживу!
Она протянула Никите повязку.
— Запишись-ка и ты, отметься.
— И что говорить?
— А что хочешь. Что так им, синим скотам, и надо. Что это ты убил этого прокурорского и съел. Что хуй им, а не «Комитет».
— Не хочу, Лен.
— А что, — прищурилась Ружинская, — зассал?
Никита ухмыльнулся. Детская какая разводка.
— Просто не хочу.
— А вот я хочу. Смотри.
Ружинская достала из стола грязно-разноцветную, целиком состоящую из стрёмных пятен, балаклаву и напялила её на голову. Бухнулась в кресло, активировала голосом запись.
— Это «Комитет». Те, кто думал, что нас можно задушить арестами, ошиблись. Мы — это больше, чем шесть человек. Мы — это партизанский отряд, который стоит у вас за спиной. И теперь вы знаете, что мерзавцам из силовых структур иметь нас за спиной не безопасно. Ждите продолжения!
— Лен, ты это серьёзно? Что ты — это «Комитет»?
