В случае с Россией в числе тех немногих людей, кто пришел к власти одним из указанных Макиавелли путей, был Василий Шуйский (отметим, правда, что в главе VIII флорентиец указал, что об этом способе «уместнее рассуждать там, где речь идет о республиках»; это действительно верно, однако сам автор, судя по тексту, предположил и наличие исключений). На протяжении политической карьеры Василий IV демонстрировал и хитрость, и лукавство, которые, однако, далеко не всегда были удачливыми – недаром пришлось побывать в ссылке за намерение развести царя Федора Ивановича с бездетной Ириной, а при самозванце вообще был приговорен к смертной казни. Безусловно удачливым он оказался в качестве одного из лидеров заговора против Лжедмитрия I. Обстоятельства этого эпизода по своему острозакрученному сюжету ничуть не уступали итальянским авантюрам, о которых пишет Макиавелли. Продолжая параллели с идеями «Государя», отмечу, что Шуйский для воцарения сделал ставку не на широкие слои нетитулованных москвичей, которые поддерживали убитого самозванца, а на высшую знать. В этом его радикальное отличие от Бориса Годунова, с огромным трудом добившегося относительного консенсуса русского общества, и Лжедмитрия I, который был ставленником не только внешней силы, но и русских низов, буквально заставивших бояр согласиться с его возведением на престол. Вообще Василий IV при восхождении на престол опирался на очень узкий слой русского общества, что не было характерно для того времени в России[377].
По Юсиму: «Ведь в любом городе существуют два течения, порождаемые тем, что народ старается избежать произвола и притеснений со стороны грандов, а гранды желают повелевать и подавлять народ. Борьба этих двух стремлений приводит в республиках к одному из трех результатов: возникновению принципата, режиму свободы или произволу».
Здесь надо иметь в виду тесно связанную с только что сказанным предыдущую ремарку о том, что единовластие учреждается по требованию либо знати, либо народа. Соответственно, государь может выглядеть в этом контексте как ставленник одной из двух противоборствующих сил. Возможно, Макиавелли был в этом случае строгим политическим аналитиком. Быть может, он хотел напомнить правителю, что он не может действовать в отрыве от основных политических течений.
Продолжая параллель с Василием Шуйским, отмечу, что после его воцарения ситуация была сложнее описанной автором «Государя». Во всяком случае, значительная часть российского населения, причем не только низы, но и существенное число служивых детей боярских и казаков, не желали подчиняться даже новому царю, не говоря уже о знати, чьим представителем был новый государь. Московские низы, уже привыкшие к бунтам и неповиновению, были готовы восстать при появлении первого же серьезного предлога.
Макиавелли продолжает ориентироваться на теорию вопроса, причем заимствует ее у античных авторов. Во всяком случае, описание расклада сил выглядит типичным именно для них. Вообще есть точка зрения, согласно которой пример триумфа или падения в античном мире, красочно описанный каким-нибудь древним автором, имеет в глазах автора «Государя» больший вес, чем тот почти уже общепринятый в его время исторический анализ, мастером которого был Гвиччардини[378]. На мой взгляд, это неточно.
В интерпретации флорентийца ситуация выглядит следующим образом. Государя в республиках выдвигает одно из двух основных политических течений, когда между ними нарушается привычное соотношение сил. Причем инициатором бывает сторона, которая чувствует для себя политическую опасность со стороны противников. Мера эта – защитная.
