От важных исходя предметов,Касался часто разговорИ русских иногда поэтов.Со вздохом и потупя взор,Владимир слушал как Евгении<Венчанных наших сочинений><Парнас> <достойных> <похвал><Немилосердно> подражал.Видимо, за этими стихами должны были следовать строки (находящиеся в той же тетради через одиннадцать страниц), в которых Жуковский, названный «священным» и «Парнаса чудотворцем», отвергается Онегиным на том основании, что теперь он стал обыкновенным «царедворцем», а Крылов и вовсе «разбит параличом»[387]. Благоразумный Пушкин решил не вкладывать в уста Онегина эти саркастические замечания, тем более что они уже успели набить оскомину в литературных кругах.
См. также: гл. 1, XLVIa в моем коммент.
<p>XVII</p>Но чаще занимали страстиУмы пустынников моих.Ушед от их мятежной власти,4 Онегин говорил об нихС невольным вздохом сожаленья;Блажен, кто ведал их волненьяИ наконец от них отстал;8 Блаженней тот, кто их не знал,Кто охлаждал любовь – разлукой,Вражду – злословием; поройЗевал с друзьями и с женой,12 Ревнивой не тревожась мукой,И дедов верный капиталКоварной двойке не вверял.1страсти… — Фр. les passions. На этих стрекочущих струнах постоянно играл Байрон. Яростные, противоречивые, накаленные до предела чувства, ловко превращающиеся в абстракцию от простого их педалирования; они подобны резкому звуку, который, усиливаясь до предела, становится тишиной Изображается, как два молодых человека обсуждают такие важные вопросы, как любовь, ревность, рок, игра, бунт. Опасные страсти, перечисленные у Вайса (см. выше, коммент. к строфе XVI), таковы: леность в детстве, плотская любовь и суетность в юности, честолюбие и мстительность в зрелости, алчность и самоублажение в старости.
14Коварной двойке… — Имеется в виду карточная двойка какой угодно масти, смиренная рабыня удачи, которая, однако, может обернуться предательницей. Используется как синекдоха для обозначения карточной игры, где мечут банк, например фараона или штосса.
Эти семнадцать строф были завершены 3 ноября 1823 г. в Одессе.
После XVI строфы в беловом автографе следует ряд крайне любопытных строф. XVII строфа в установленной редакции после четвертого стиха переходит в описание чувств, которые (в сочетании с прекрасными и таинственными двумя строфами гл. 8, XXXVI–XXXVII, где воображенье мечет фараон) придают новое измерение довольно плоскому в остальном образу Онегина; это описание, в свою очередь (следуя подсказке в XVII, 14), соскальзывает в изумительное отступление об игре.
Первая беловая рукопись содержит такое отвергнутое продолжение:
XVIIa4 Онегин говорил об нихКак о знакомцах изменивших,Давно могилы сном почивших,И коих нет уж и следа;8 Но вырывались иногдаИз уст его такие звуки,Такой глубокий чудный стон,Что Ленскому казался он12 Приметой незатихшей муки —И точно страсти были тут,Скрывать их был напрасный труд.XVIIbКакие чувства не кипелиВ его измученной груди?Давно ль, надолго ль присмирели?4 Проснутся — только погоди.Блажен, кто ведал их волненье,Порывы, сладость, упоенье,И наконец от их отстал;8 Блаженней тот, кто их не знал,Кто охладил любовь разлукой,Вражду злословием. ПоройЗевал с друзьями и с женой12 Ревнивой не тревожась мукой;Что до меня — то мне на частьДосталась пламенная страсть,XVIIc 