«Я?» – «Да, Татьяны имениныВ субботу. Оленька и матьВелели звать, и нет причины4 Тебе на зов не приезжать». —«Но куча будет там народуИ всякого такого сброду…» —«И, никого, уверен я!8 Кто будет там? своя семья.Поедем, сделай одолженье!Ну, что ж?» – «Согласен». – «Как ты мил!»При сих словах он осушил12 Стакан, соседке приношенье,Потом разговорился вновьПро Ольгу: такова любовь!Здесь все что-нибудь забывают: Ленский забывает (но затем, к несчастью, вспоминает) о приглашении, Онегин забывает, в какое положение поставлена Татьяна, а Пушкин забывает о календаре. Если б только Ленский внезапно не вспомнил то, что пытался заставить забыть его ангел-хранитель, не было бы ни танца, ни дуэли, ни гибели. Тут-то и последует со стороны Онегина ряд неосторожных и безответственных поступков, которые с фатальной неизбежностью приведут к катастрофе. Видимо, вечер в тесном семейном кругу, обещанный Ленским в его наивном рвении затащить в гости своего приятеля, должен был казаться Онегину еще менее приемлемым (хотя по иной причине), чем большое сборище. С какой стати он предпочтет близкий круг шумной компании? Из жестокого любопытства? Или же с тех пор, как они виделись в последний раз, пять с лишним месяцев назад, Татьяна стала больше ему нравиться?
1—2…Татьяны именины / В субботу. — 12 января, св. Татьяна Римская, ок. 230 г., мученица. <…>
Варианты1 См. XLVIII, варианты стихов 13–14.
13 В отвергнутом черновике (2370, л. 78 об.) читаем прелестное:
Накинул синюю шинельи, верно, отбыл в какую-нибудь мятель.
<p>L</p>Он весел был. Чрез две неделиНазначен был счастливый срок.И тайна брачныя постели4 И сладостной любви венокЕго восторгов ожидали.Гимена хлопоты, печали,Зевоты хладная чреда8 Ему не снились никогда.Меж тем как мы, враги Гимена,В домашней жизни зрим одинРяд утомительных картин,12 Роман во вкусе Лафонтена…26Мой бедный Ленский, сердцем онДля оной жизни был рожден.9…враги Гимена… — Неблагозвучное сближение двух согласных (ги — ги) совершенно не в духе ЕО. Или Пушкин произносил «Xимена»?
12…Лафонтена… — Пушкинское примечание 26 об этом «авторе множества семейственных романов» относится к Августу (или Огюсту) Генриху Юлию Лафонтену (1758–1831), немецкому романисту. Он был столь же бездарен, сколь плодовит, произведя на свет более 150 толстых томов, и сказочно популярен за пределами своей родины, во французских переводах. Пушкин мог иметь в виду роман «Два друга» («Les Deux Amis», нем. «Die beiden Freunde»), перевод графини де Монтолон (Countess de Montholon; Paris, 1817, 3 vols.), или «Признание на могиле» («Les Aveux au tombeau», нем, «Das Bekenntniss am Grabe») в переводе Элизы Вояр (Elise Vo"iart; Paris, 1817, 4 vols.), или же, что скорее всего, «Семья Хальдена» («La Famille de Halden», нем. «Die Familie von Halden», 1789) в переводе Виллемайна (H. Villemain; Paris, 1803, 4 vols.), экземпляр которой (согласно лаконичному упоминанию Модзалевского в книге «Пушкин и его современники», 1903, т. 1, с. 27) имелся в библиотеке госпожи Осиповой, соседки Пушкина, в Тригорском.
<p>LI</p>Он был любим… по крайней мереТак думал он, и был счастлив.Стократ блажен, кто предан вере,4 Кто, хладный ум угомонив,Покоится в сердечной неге,Как пьяный путник на ночлеге,Или, нежней, как мотылек,8 В весенний впившийся цветок;Но жалок тот, кто всё предвидит,Чья не кружится голова,Кто все движенья, все слова12 В их переводе ненавидит,Чье сердце опыт остудилИ забываться запретил!Под строфой в черновике (2370, л. 79) стоит: «6 генв.» (6 января 1826 г.).
<p>ГЛАВА ПЯТАЯ</p><p>Эпиграф</p>О, не знай сих страшных снов
Ты, моя Светлана!
ЖуковскийДва стиха из эпилога баллады Жуковского «Светлана» (1812), на которую я ссылаюсь в коммент. к гл. 3, V, 2 и гл. 5, X, 6.
